Глава 1. Пульс Мидас-авеню
Я буду у экрана с этой стороны. Я буду тем, у кого средств всегда достаточно. Я не буду в очереди. Я буду очередью.
— Клятва Виктора Стейнера, четырнадцать лет
Боль приходила на семьдесят секунд раньше будильника — ровно за минуту двадцать до открытия Токио, потому что правый имплант всегда калибровался хуже левого, и именно он первым начинал звенеть, как натянутая струна, вглубь глазницы, туда, где нерв встречался с проводом.
Виктор открыл глаза.
На потолке, на серых обоях, на собственных руках — всюду дрожали цифры. Токийская сессия грузилась медленно, с той ленивой вязкостью, которую он ненавидел: 3:58:50 по местному времени, и кольцо котировки Nikkei уже горело на сетчатке бледно-зелёным, значит, Азия просыпалась жадной. Хорошо. Жадность — единственное сырье, из которого он умел делать деньги.
Он сел. Матрас скрипнул один раз — он купил его за огромные деньги и запрещал себе слышать второй.
Кухня была белой. Не «светлой» и не «стильно-белой», а именно белой, как столовая в морге: стол без скатерти, один стул, одна тарелка, одна вилка, поставленные на расстоянии тридцати сантиметров друг от друга — он измерял линейкой, когда въезжал, и с тех пор рука сама находила это место в темноте. Холодильник гудел с достоинством дорого гроба. Внутри: бутылка воды, два контейнера с едой на сегодня, йогурт с датой, которая истекала сегодня же, — он выбросил йогурт, не открывая. Не из-за вкуса. Из-за даты. Он не переносил вещей, которые перестали соответствовать своим цифрам.
Стакан он поставил на стол. Пристроил. Сдвинул на полсантиметра влево — и вся утренняя арифметика рухнула: пришлось вернуть, поставить снова, проверить. Проверить. Всегда проверять.
«Ты болен», — сказал он себе голосом, который давно перестал быть голосом и стал функцией, как термометр. — «Это не дисциплина. Это страх, надевший пиджак».
Он не ответил голосу. С этим внутренним делопроизводителем он держал отношения ровно те же, что и с налоговой: слушал, не подписывал.
Под полом гудело. В подвале бункера стояли его серверы — три стойки, которые он ласково, в одиночестве, называл «хором», — и их тёплый выдох поднимался сквозь плитку, пах перегретым кремнием, озоном и чуть-чуть — металлической слюной. Иного запаха в квартире не было. Кофе он заваривал, но не пил: сердце с имплантами не дружило, а совесть свою он не кормил с прошлой среды.
Виктор ел, глядя в стену, где поверх обоев — обоев он не помнил ни цвета, ни рисунка — ползла живая лента: AUD/USD, EUR/JPY, фьючерсы на никель. Мир за окнами этого не знал. За окнами стоял Мидас-авеню, и для Виктора это был серый шум: тридцать восемь стеклянных башен, дрожащих на высокой частоте от миллиардов микросделок, — так вибрирует струна рояля, по которой мимоходом провели грязной ладонью. Люди на авеню, когда он изредка спускался к лифтам, казались ему расфокусированными: смазанные лица, дешёвые ткани, дешёвые жесты. Зато их портфели он видел в мельчайших подробностях — анатомию чужих денег, как рентген видит трещину в кости.
