Ветер, что шёл с Чёрного Бора, не ласкал слух, а пробирал до костей своим зловещим воем.
Он выл старыми, забытыми голосами, теми, что помнят ещё крики языческих жрецов и стон земли под копытами монгольских коней. Он нес в себе запах хвои, прелой болотной тины, и чего-то холодного, металлического, словно привкус крови на языке, даже если рот закрыт.
Григорий сын Васильев, гонец князя Ярослава Мшарынского, того что сидел в Черноборске, знал этот ветер. Он называл его боровиком. Не в честь гриба, а в честь хозяина тех мест, того, о ком шептались по вечерам у печей, чьё имя старались не произносить вслух, чтобы не призвать. Боровик, дух Чёрного Бора. Дедушка леса. А если не почтишь — станешь его частью: будешь стонать в его ветвях, гнить в его корнях.
— Спокойно, Вихрь, спокойно, — Гриша приглушённым голосом успокаивал коня, больше чем себя.
Вороной жеребец фыркал, бросал головой, и его грива, чёрная, как смоль, развевалась в такт порывам того самого ветра. Гриша чувствовал под собой, как напряжены мускулы скакуна, готовые в любой миг сорваться в бешеный галоп. Конь чуял. Чуял раньше и острее человека.
«Глупости, — сурово сказал себе Григорий. — Дорога как дорога. Лес как лес».
Он потрогал кожаную сумку у пояса, где лежала обычная, скучная берестяная грамота — приказ о поставке зерна в деревню Заозерье. Рутинное поручение. Последнее перед долгожданными несколькими днями покоя. Он уже представлял, как будет есть горячую похлёбку в гостеприимной избе старосты, как Вихря отпоят свежей водой и накормят овсом. А потом — сон. Долгий, без сновидений.
Но лес, казалось, читал его мысли и глумился над ними.
Тропа, ещё вчера хорошо наезженная, сегодня казалась чужой. Корни выпирали из земли будто нарочно, желая заставить коня споткнутся. Ветви сосен, обычно величественно вознесённые к небу, сегодня склонились низко, словно хотели задеть его по лицу, ощупать, проверить. Воздух был не просто холодным. Он был густым. Им было тяжело дышать, точно грудь сдавили мокрым холщовым мешком.
И тишина.
Вот что злило Григория больше всего.
Исчезли дятлы. Умолкли сойки. Даже назойливый стрекот кузнечиков и лягушек у болота стих. Остался только вой боровика да тяжёлое, учащённое дыхание Вихря. Собственное сердце Гриша слышал прямо в висках, глухой, тревожный барабан.
«Если что в лесу не по-людскому зовётся — не встречайся с ним глазами. Оно тогда тебя не признает».
Слова отца, старого гонца, покоящегося теперь под простым деревянным крестом, всплыли в памяти сами собой, ясные, будто он стоял рядом и шептал на ухо. Отец знал эти дороги как свои пять пальцев. И знал, что некоторые тропы лучше обходить стороной.
