Далекое — очень далекое — будущее
В стороне от грохота битвы, на иссушенной полосе земли между багровыми скалами, стояли двое.
— Я хочу того же, что и ты — мира без боли и страданий. Вместе мы возродим тот идеальный мир, в котором ты родился, и даже сделаем его лучше. Они же — привели свои армии не за этим. Все, чего хотят элиты, — это сохранить власть, чтобы и дальше пить кровь народа. И им плевать на тех, кто сейчас умирает вместо них…
Голос Сайруса был спокоен, но в нем звучал зов пророка, которому было трудно не поддаться. Но Сириус молчал. Не раз он был свидетелем того, как с помощью логики люди мешали истину с грязью. Не раз сам плел тонкие нити рассуждений, сплетая их в сложный узор, где то, что казалось злом, становилось благом. Именно такими суждениями, словно ядом, и опутывал его сейчас Сайрус. Ирония заключалась в том, что яд этот был соблазнительно желанным.
— Позволить уничтожить миллионы, чтобы стать для оставшихся богом… — наконец выдохнул он, глядя куда-то за горизонт.
— Это общество уже мертво, — ответил Сайрус, как неотвратимый приговор. — Ты знаешь это не хуже меня. Если мы уступим, они вернутся на свои земли и продолжат сеять тьму. А это значит, что время спустя их потомки снова окажутся здесь. Это вечный уроборос1, пожирающий себя из века в век.
Сайрус перевел взгляд на поле битвы, где армии, словно тяжелые грозовые тучи, сталкивались в беспощадной брани. Пыль, поднятая тысячами ног, застилала солнце, окрашивая мир в оттенки ржавчины и свежей крови, а воздух гудел от далеких криков и звона стали. В его взгляде не было ни жалости, ни сомнений — лишь непоколебимая воля переломить ход вещей.
— Я понимаю, ты думаешь о тех немногих, кто не заслужил этой участи, — продолжил Сайрус. — Но, выбрав меньшее из зол, ты не изменишь их судьбы. Ты всего лишь подаришь им еще сотни лет мучительной агонии. Однако сейчас только мы с тобой — единственные, кто может навсегда вычеркнуть этот порочный круг из истории. Так дадим же человечеству шанс — шанс на новое начало.
Сириус поднял глаза к небу, и сквозь клубящуюся багровую мглу проступили образы детства: ясное небо, добрые лица, чистые сердца — идеальный мир, в котором каждый был друг другу, как семья. Не будь этих воспоминаний, он отбросил бы всякую мораль и оставил бы лишь голое знание: род людской — лишь неудачный эксперимент природы, положить конец которому, возможно, есть величайшее благо.
Нет, это знание не было порождением мрачной фантазии или кровожадной натуры. Оно пришло с годами. Десятилетиями Сириус наблюдал, как человечество собственными руками разрушает все прекрасное ради выгоды, прячась за словами о добре. А ведь он знал. Знал, что людям не раз давался шанс начать все с чистого листа. Но каждый раз, отвергая уроки прошлого, они вновь возвращались к тем же порокам, пока сам воздух не пропитывался ими и зло не обретало форму, уничтожающую все без разбора.
