Раз в неделю к нам кто-нибудь заходил за пионами.
Обычно это был мужчина с виноватым лицом, и обычно в среду, за полчаса до закрытия. Колокольчик над дверью звякал, мужчина вдыхал запах старой бумаги, оглядывал стеллажи от пола до потолка и прямо на глазах понимал, что вывеска его обманула.
— Это книжный, — говорила я.
— Вижу, — отвечал он с горечью человека, у которого сегодня годовщина. — А цветы?
— Через две двери. Скажите Мэгги, что вы от Лиры, она добавит ленточку бесплатно.
Лавку назвала «Розовыми пионами» её основательница, Агата Лоуренс. Пионов здесь не водилось с тех пор, как я себя помню, если не считать обложки «Справочника садовода» восемьдесят седьмого года, который никто не покупал из принципа. Агата умерла два года назад, и лавка перешла к её внучке. Внучка сразу перешла к делу: каждый месяц грозилась лавку продать, а каждый вторник приезжала проверить, не продала ли я её сама.
В тот вторник за пионами никто не пришёл. Зато пришла миссис Лоуренс.
Я как раз стояла на стремянке у полки с поэзией и пыталась впихнуть толстого Уитмена туда, где ему место по алфавиту, но не по ширине. В тёмном стекле витрины отражалась вся я: невысокая, с пышными формами, в вязаном жилете цвета овсянки, с карандашом, воткнутым в пучок, и в очках, которые опять съехали на кончик носа. В школе меня звали Булочкой. Я долго обижалась, пока не попробовала булочки в пекарне на углу. Теперь не обижаюсь.
В зелёном кресле у окна дремала над детективом миссис Хиггинс. Кресло по бумагам числилось «не для продажи», а по факту было её: восемьдесят два года, по детективу в неделю и ни одной покупки за полтора года. Пенсия у миссис Хиггинс была маленькая, а чайник у меня большой. На подоконнике рядом с ней остывала чашка с моим чаем.
Колокольчик звякнул так, будто его ударили.
Миссис Лоуренс никогда не входила. Она появлялась, как налоговая проверка или первый снег. Высокая, в бежевом пальто без единой складки, с сумкой, которая стоила больше, чем весь отдел поэзии. Она обвела лавку взглядом человека, который читает завещание и до сих пор не нашёл пункт про деньги.
— Лира.
— Доброе утро, миссис Лоуренс!
Я спустилась со стремянки, по пути уронив Уитмена. Уитмен шлёпнулся на пол с достоинством классика.
Её взгляд остановился на кресле. Миссис Хиггинс как раз проснулась, поправила очки и с интересом посмотрела на хозяйку поверх страницы. Так смотрят на новую подозреваемую.
— Миссис Хиггинс что-то покупает?
Врать я не умею. Это не добродетель, это физиология: стоит мне соврать, и я краснею вся сразу, от шеи до ушей, крупными пятнами, будто меня разметили под реставрацию. Поэтому за полтора года в «Розовых пионах» я освоила другое искусство.
