Шестой запуск начался в 3:04 по тель-авивскому времени.
Штерн не ждал результата. Он ждал подтверждения ошибки – это принципиально разные состояния, и разница между ними определяла, можно ли будет уйти домой до рассвета. Ошибка – в параметрах нормализации, в весовых коэффициентах, в том, как алгоритм обрабатывал выбросы на краях выборки. Где-то там, в 40 строках кода, написанных в ноябре позапрошлого года и с тех пор не трогавшихся, должна была сидеть тихая методологическая погрешность, которая создавала видимость там, где не было ничего. Штерн был уверен в этом с той убеждённостью, которая не требует доказательств, – точнее, была уверен до третьего запуска. Потом – до четвёртого. Потом перестал называть это убеждённостью.
Лаборатория в этот час звучала иначе, чем днём. Днём сервер-стойки у дальней стены работали почти беззвучно – вентиляция гасила гул до белого шума, привычного и незаметного, как собственное дыхание. Сейчас, когда за дверью никого не было, этот гул стал слышен отдельно от всего остального: ровный, настойчивый, чуть ниже частоты, на которую Штерн привык обращать внимание. Кофемашина на подоконнике стояла пустой третий день. Он замечал это каждый раз, когда тянулся к ней, и каждый раз откладывал на потом: дойти до кафедральной кухни, найти в чужих шкафах чужие капсулы, объяснять, если кто спросит, почему он здесь в три ночи. Проще было терпеть.
На трёх мониторах, расставленных буквой П, светились разные фрагменты одного и того же анализа. Левый – сырые данные: 847 пульсаров из базы IPTA, временны́е ряды с 1979 по 2024 год, каждая точка – зафиксированный глитч. 4 283 события за сорок пять лет. Центральный – рабочий скрипт; курсор мигал в конце последней строки, ожидая. Правый – предыдущий результат, тот самый, который Штерн собирался опровергнуть.
Гистограмма занимала весь правый экран.
Ось X – пульсары, отсортированные по расстоянию от Земли. Ось Y – нормализованные межглитчевые интервалы, усреднённые по каждому объекту, с поправкой на собственный период вращения и известные инструментальные систематики. Ожидаемый результат выглядел бы как облако точек вокруг горизонтальной линии: шум, случайный разброс, ничего. Именно это должен был показать каждый из пяти предыдущих запусков.
Правый экран показывал лестницу.
Каждый следующий столбец – чуть ниже предыдущего. Не резко, не скачками – монотонно, с наклоном, слишком правильным для случайного процесса и слишком ровным для того, чтобы списать на несовершенство метода нормализации. Штерн смотрел на неё давно – сколько именно, он перестал считать после второго перезапуска. Лестница смотрела в ответ.
