Мне было четырнадцать, когда моя тётя, единственный опекун, остававшийся в добром здравии, покинула этот мир. Уж не знаю, отправилась она на радугу или ещё куда, но там должно было быть много алкоголя. Очень много.
Потом были долгие разбирательства со службой опеки, какими-то бумагами, значения которых я тогда не понимал, а по итогу — душевный разговор с огромной представительницей службы опеки, которую я прозвал Комиссаршей. Когда она села напротив меня, бедный стул так жалобно взвыл, что на мгновение мне показалось, будто он развалится на части. Это было очень волнительно. Казалось, что и сама Комиссарша так решила и поначалу насторожилась. Она замерла на месте, ожидая, что хрупкие ножки под ней вот-вот разъедутся в стороны. Однако стул выдержал. После этого я потерял к ней всяческий интерес, пока она смотрела на меня глазами старого уставшего пса и зачитывала слова с листочка.
Прошла, наверное, целая вечность, и я зазевался. В окне за спиной Комиссарши парашютировали жёлтые листья, нагоняя ещё большую тоску. Потом Комиссарша сделала небольшую паузу, наблюдая за моим отстранённым взглядом. Её широкая грудь надулась как шар, и она буквально извергла из себя следующие слова, повысив тон на несколько октав:
— Посему было принято решение назначить твоим опекуном Захарова Петра Ивановича.
Скуку как рукой сняло. Интересно, насколько комично мы оба выглядели в тот момент, когда пару долгих минут молча смотрели друг другу в глаза, наклонившись всем телом вперёд. Комиссарша, явно довольная тем, что ей удалось привлечь моё внимание, с чувством выполненного долга закряхтела и встала со стула, опираясь руками о стол. Стул благодарно скрипнул.
— Стойте! — крикнул я.
Комиссарша уже была в проходе и неохотно повернулась ко мне. Её могучее тело занимало весь дверной проём снизу доверху. Даже свет едва проникал в комнату через этот огромный силуэт. Она нервно мотнула головой, призывая меня продолжить.
— Кто такой этот Петр Иванович? Сколько живу, ни разу о нём не слышал! — сказал я.
Лицо Комиссарши расплылось в штатной улыбке. Она вновь приняла облик добродушной гусыни, которая взяла на передержку чужого гусёнка. По крайней мере, пыталась.
— Ну как жеж. Дед твой по отцу. — В подтверждение своих слов Комиссарша потрясла папкой с бумагами.
