1.
23 июля 1943 г. Центр командования войск Орловской операции — битва на Курской дуге.
Танковые корпуса в столкновении на Курской дуге. Мешанина механизмов, рев надсаживающихся на форсаже пятисотсильных дизелей танков в единой какофонии среди взрывов под аккомпанемент рвущихся к небу столбов дыма и расцветающих кустов вскинутой вверх земли. В командном блиндаже среди разрывающихся телефонов, среди гомона голосов адъютантов и помощников замерли в каменной задумчивости несколько высших командных чинов. Чисто выбритые подбородки, утесы скул на лицах суровых идолов войны, тусклый блеск наградных планок на полевых мундирах и каменное же молчание среди бешеного водоворота деятельности средних и низших чинов. Молчание — все приказы отданы, все резервы пошли в ход, камень решений ценой сотен тысяч жизней уже сорвался с утеса времени и несся по склону реальности, ничего уже не изменить.
Подскочивший к иерархам войны молодой лейтенант, вытянувшись в струнку, громко перекрикивая гомон военного аппарата управления действиями войск, проговорил:
— Товарищ маршал, разрешите обратиться!
Поглядев в ответ на стремительного, как молния, молодого офицера, Маршал Советского Союза товарищ Василевский (Александр Михайлович Василевский — один из командовавших переломным сражением — сражением на Курской дуге — в ходе Второй мировой войны, примечание автора) просто и коротко кивнул.
— Там, прямо по центру, товарищ маршал, что-то непонятное…
Остановив движением руки уже готового сорваться от ярости по неуставному обращению стоявшего рядом полковника Еременко, Василевский просто и коротко сказал:
— Доложить по существу.
Позже, когда лейтенант проводил товарища маршала к перископическому биноклю, наведенному на участок, где среди мешанины пылевых торнадо фронта, показал ему маленький, совершенно светлый участок, где происходило невероятное: среди водоворота войны на пятачке примерно в десять квадратных метров люди пили чай, не обращая внимания на несущиеся мимо них бронированные машины, на рвущиеся в считанных метрах снаряды. На участке ровной земли стоял стол, вокруг которого сидели четверо… человек ли, не человек? Выкрутив ручки настроек бинокля на максимум, маршал смог увидеть спокойные лица и чашки в руках.
Первый, сидевший слева, был молодым мужчиной с темными провалами глаз на удивительно бледном лице, одетый в черный халат. Расслабленно откинувшись на спинку, он что-то степенно объяснял остальным, неторопливо сопровождая свою речь дирижированием фарфоровой чашкой, из которой периодически отхлебывал. Второй сидел рядом со столом на корточках — здоровенный, голый по пояс жилистый мужик с лысой головой, покачивающий лежащим на коленях топором на длинной ручке. Мужик сидел к зрителям из Генштаба спиной, и на широченной спине было так много шрамов, что спина напоминала спецкарту, расчерченную штрихами ландшафтных линий. Периодически в руке мужика появлялась огромная дюралевая сиротская кружка с дымящимся содержимым, из которой он с удовольствием отхлебывал, обливаясь и вытирая щеки. Третий не сидел, а стоял в полупоклоне, и серый балахон, намотанный на тщедушное тельце, рвало ветром. Серая кожа и острые, как пики, серые же кончики ушей неприятно соседствовали с острым подбородком и клыками, торчащими изо рта, когда их хозяин широко разевал рот и плетью выметывал острый же черный язык. В его руке был зажат рог неведомого животного, из которого существо так же периодически отхлебывало, роняя алые капли на подбородок. Последний же из этой необычной компании, сидевший напротив главного из странной четверки, был простой парень с необыкновенно широкими плечами, но не такими, как у человека с топором. Сидел он как-то неловко на деревянном табурете, облаченный в синие тренировочные штаны и растянутую грязно-белую майку, с совершенно растерянным лицом он сжимал в руке, стоящей на столе на локте, грязный граненый стакан. Отхлебывать из него он попросту забыл.
