Взялся за гуж — не говори, что не дюж
Русская поговорка
И всё же господин Мануил, автократор города Феодоро и Поморья, ошибся, когда восемь лет назад думал, что видит Луку Нотару в первый и последний раз. Тогда, в 1453-м, они стояли в этом самом зале дворца-цитадели: Лука и монах Антоний. В воздухе пахло отчаянием — ноздри щипало от пепла и гари охваченного огнём Константинополя, хотя до крымских гор было полтысячи вёрст.
Лука, живой призрак павшей империи, чудом вырвался из захваченного османами города и привёз прощальную волю василевса Византии. «Он велел найти Третью», — сказал Нотара. Мануил тогда решил, что эти слова продиктованы больше отчаянием, чем мудростью. Император Константин XI Палеолог ухватился за старую легенду, как за соломинку утопающий.
А Мануилу было не до сказок. Пусть его крепость располагалась в неприступных горах Крымской Готии; нужно точить мечи и готовиться. Вряд ли амбициозный правитель набирающего мощь Османского государства остановится на достигнутом.
О чём говорил император Византии, что он имел в виду, было неясно. Но монах Антоний, удалившийся в свою пещеру неподалёку, нашёл разгадку в тишине и молитве. Он понял: Третья — это не крепость и не армия. Это — душа, недавно рождённая в Срединных Землях, чтобы принять наследие павшей империи.
И это наследие — не дар или награда избранному. Это тяжкая ноша идущего на Голгофу Христа, ответственность перед всем миром, давящая на плечи сильнее, чем каменные плиты храма Святой Софии.
Отшельник послал за Третьей верного волка-одиночку Одвина, чья преданность крепче любой человеческой клятвы. А когда Одвин привёл к ним хрупкую девочку с глазами, полными тихой силы, Антоний понял: завет императора исполнен. Лука отдал Росинке свой меч, монах возложил на неё крест. Девочка ушла, унося с собой надежду и бремя будущего. А они остались. Здесь, в Крыму, на пока ещё свободной земле.
Что мог предпринять Лука Нотара, великий дука, лишённый родины и государя, оказавшийся в этом месте, куда раньше ссылали неугодных сановников? Он был готов к смерти в решающем бою, плечом к плечу с Константином. Но смерть почему-то не захотела принять эту жертву, а путь долга оказался длиннее, чем он предполагал. Долг привёл его сюда, в эту горную твердыню — в одно из последних царств, что наравне с Трапезундом Великих Комнинов подняло стяг наследия Византии. И пепел непогребённой империи стучал в его сердце.
И что оставалось скромному слуге божьему Антонию, когда прямо на глазах низверглись основы мироздания? Господь позволил исчезнуть самому Константинополю — Великому Городу, Второму Риму, на улицах которого алели цветы и звучали проповеди Златоуста. Оплот православия, казавшийся столь же незыблемым, как и сами догматы веры, рухнул в одночасье, оставив после себя лишь прах былой славы и тяжкое молчание, где, как призрак, витал колокольный звон некогда прекрасных храмов.
