Глава 1. Единственный выходной
Сергей Алексеевич Синицын проснулся в шесть утра не потому, что выспался, а потому, что счастье, как выяснилось к тридцати пяти годам, бывает нервным.
Когда человеку двадцать, он умеет радоваться широко, глупо и с запасом на будущее. Когда человеку тридцать пять, радость обычно приходит осторожно, будто заранее понимает: сейчас её либо сглазят, либо попросят заодно заняться чем-нибудь полезным.
А у Сергея Алексеевича повод для этой осторожной радости был более чем уважительный.
Рыбалка.
Не абстрактная “надо бы выбраться”, не разговоры на кухне под чай и не обещание самому себе “в следующие выходные точно”. Настоящая. Запланированная. Подготовленная. Почти выстраданная. Его единственный за неделю выходной должен был наконец пройти так, как ему хотелось, а не так, как складывалась чужая срочность.
С вечера он собрал снасти, дважды проверил термос, в третий раз — наживку, прикинул погоду, мысленно поговорил с дорогой, с озером, с карасями и отдельно с судьбой. Судьба, как ни странно, вела себя подозрительно тихо.
Это уже должно было насторожить.
Но Сергей Алексеевич, которого дома звали просто Серёга, на работе — “Сергей Алексеевич”, а иногда и “Серёж, выручай”, решил, что имеет право хотя бы до семи утра побыть наивным человеком.
Он лежал на спине, смотрел в потолок и слушал квартиру.
Старая панельная двушка на третьем этаже жила своей привычной утренней жизнью ещё до того, как её обитатели окончательно просыпались. Где-то сверху тяжело прошли чьи-то шаги. У соседей справа коротко и зло кашлянул телевизор, который, судя по звуку, опять пытались включить не кнопкой, а характером. На кухне вздохнул холодильник. За окном по мокрому асфальту прошуршала машина.
Обычная жизнь.
Немного тесная.
Немного уставшая.
Немного надоевшая.
И при этом — своя.
Та самая, на которую человек ворчит каждый день, а потом внезапно оказывается, что любит её сильнее, чем думал.
Серёга повернул голову.
Рядом спала Лена.
Лицом к стене, завернувшись в одеяло так, будто оно было не тканью, а личной границей от всего мира. Виднелся только затылок, край щеки и светлая прядь волос, выбившаяся из наспех собранного на ночь хвоста.
С Леной они жили уже двенадцатый год.
Если бы кто-нибудь спросил Серёгу, счастливый ли у него брак, он бы ответил не сразу. Не потому, что не знал. Просто к тридцати пяти годам слово “счастливый” начинает звучать как реклама слишком хорошего дивана: красиво, гладко, не совсем про реальность.
Брак у них был не киношный.
