Я считаю секунды. Это единственный вид математики, доступный моему воспаленному мозгу в четыре часа утра. Раз-два — вдох. Он дается с трудом, словно я глотаю не кислород, а раскаленный песок. Три-четыре — выдох. Свистящий, влажный, похожий на звук проколотой велосипедной шины. Пять-шесть… Семь. Пауза. Самая страшная часть этого ритуала. Восьмой удар всегда кажется последним. Сердце замирает где-то в районе кадыка, пропуская такт, и мир вокруг схлопывается до размеров моей грудной клетки. Я жду. Жду удара, который либо вернет меня к жизни, либо отправит наконец в ту самую темноту, по которой я так истерически скучаю последние три месяца. Девять. Десять. Удар приходит — тяжелый, болезненный, отдающийся тупым молотом в основании черепа.
Тишина в квартире становится невыносимой именно в эти паузы. Она звенит натянутой струной, вибрирует от напряжения. Моя квартира на двенадцатом этаже новостройки в спальном районе Москвы больше не похожа на жилье. Это камера сенсорной депривации наоборот. Здесь слишком много раздражителей, но ни один из них не приносит облегчения. Воздух густой, спертый, пахнущий перегоревшим озоном от постоянно работающего очистителя и застоявшимся кофе. Я варю его литрами, надеясь, что горечь хоть немного прочистит туман в голове, но напиток давно перестал бодрить. Теперь это просто горячая горькая вода, которую я пью по привычке, чтобы занять руки.
За окном пульсирует свет. Прямо напротив моего окна, на первом этаже приземистого торгового центра, работает круглосуточный магазин «Продукты». Его вывеска бьет мне прямо в лицо сквозь неплотно закрытые жалюзи. Мертвенно-синий неон сменяется трупно-розовым. Синий. Розовый. Синий. Этот ритм стал моим новым пульсом, внешним метрономом, под который мое внутреннее сердце пытается подстроиться. Синий цвет делает тени в углах комнаты острыми, как лезвия канцелярских ножей. Розовый заливает стены цветом несвежего мяса, превращая мою бежевую мебель в нечто больничное, анатомическое.
Я лежу на диване уже четвертые сутки. Или пятые? Время потеряло линейность. Оно теперь измеряется количеством пустых блистеров на прикроватной тумбочке. Тридцать восемь таблеток мелатонина, фенибута, каких-то тяжелых рецептурных бензодиазепинов, названия которых я даже не пытаюсь запомнить. Они лежат ровными рядками, как гильзы после расстрела. Никто из них не справился. Мой мозг оказался слишком изобретательным паразитом: он научился вырабатывать толерантность к химии быстрее, чем фармацевты успевают синтезировать новые формулы. Каждая таблетка теперь превращается просто в вязкую слюну во рту и кратковременную тошноту.
