1872 год, Кисловодск
Август в Кисловодске выдался на редкость душным. Солнце стояло в зените, заливая всё вокруг ослепительно‑белым светом, от которого рябило в глазах. Воздух был наполнен зноем, а тени от старых лип в усадьбе Истоминых казались неправдоподобно чёрными – словно прорехи в светлом полотне дня. В кронах монотонно стрекотали цикады, и этот звук, обычно убаюкивающий, сегодня лишь усиливал ощущение тревоги.
Двенадцатилетний Александр, вернувшись с прогулки с сачком и бабочкой в склянке, замер у крыльца. Он только что спустился по извилистой тропинке, обойдя усадьбу с торца, где в тени раскидистых деревьев стоял старый колодец. На нём ещё виднелись полустёртые резные узоры – дед говорил, что их вырезал первый хозяин дома, вернувшийся из дальнего восточного путешествия. Александр до сих пор помнил его рассказ: «Там, в Самарканде, такие же узоры покрывают стены караван‑сараев. Они хранят истории тех, кто прошёл через пустыню. Каждый завиток – это имя, каждый круг – это путь. Если уметь читать, можно узнать судьбу любого путника».
Теперь эти слова отозвались в душе странным холодом.
Усадьба выглядела непривычно тихой. Обычно в это время слышались голоса слуг, ржание лошадей из конюшни, смех младшей сестры, игравшей с няней в саду. Но сегодня всё будто вымерло. Даже собаки не подавали голоса – их вольеры пустовали, а калитка была приоткрыта.
На белых деревянных ступенях крыльца алела свежая отметина. Не кровь – Александр сразу это понял. Но что‑то похожее: густая, медленно стекающая субстанция, выписавшая чёткий символ – перевёрнутый крест с каплей в центре. Рисунок был аккуратным, словно нанесённым кистью мастера, и от этого ещё более пугающим. Края знака слегка дымились, будто поверхность дерева под ним была раскалена. В воздухе стоял странный запах – смесь жжёного сахара и металла, от которого першило в горле.
Александр невольно потянулся к знаку, но тут же отдёрнул руку: поверхность ступени оказалась ледяной, несмотря на палящее солнце. Он провёл пальцем на ступеньку выше, обычный тёплый деревянный настил. Только место символа оставалось холодным, будто в него вморозили кусочек льда.
– Саша! – голос матери разорвал тишину.
Она стояла в дверях, бледная, с тряпкой в руках. Её пальцы дрожали, а глаза были полны слёз, но она старалась не показывать страха. Платье из лёгкого муслина прилипло к спине, на лбу блестели капельки пота, но она даже не пыталась их смахнуть.
– Иди в дом. Сейчас же.
Её голос звучал непривычно резко, почти испуганно. Александр хотел спросить, что случилось, но не успел: из‑за угла дома вышел отец в сопровождении незнакомого мужчины в длинном чёрном плаще.
