СЕДЬМОЙ НАСЛЕДНИК.
Смерть пахла не серой и не цветами. Она пахла озоном и горелой проводкой.
Я стоял в луже собственной крови, смотрел на опрокинутый трансформатор и думал о том, что надо было брать отпуск. Мысли текли медленно, вязко, как сироп. Кто вообще ставит трансформатор у выхода из кафе? Кто разрешает подключать к нему гирлянды? И почему именно сегодня, именно в тот вечер, когда я наконец решил, что жизнь, кажется, начала налаживаться?
Мне было двадцать восемь. Я работал программистом в маленькой конторе, где начальник называл нас «семьёй», но забывал платить вовремя. У меня была съёмная квартира с пятнами на потолке, кредит на телефон и мама в другом городе, которая звонила по воскресеньям и всегда спрашивала одно и то же: «Ты поел?»
Я не успел ответить на её последний звонок. Он был в четверг. Я перезвонил в субботу, но она не услышала. А в воскресенье я уже стоял у кафе и смотрел, как белый свет заливает всё вокруг.
Последняя мысль была не о деньгах. Не о работе. Не о несбывшихся планах. Последняя мысль была: «Мама будет плакать».
А потом — тишина.
Я не сразу понял, что тишина — это тоже звук. Она была мягкой, воркующей, как шёлк по коже. И пахла она сандалом и свежестью. И где-то очень далеко, за слоем этой тишины, кто-то тихо говорил.
Я открыл глаза.
Потолок был расписан фресками. Я знал это слово — в прошлой жизни я любил искусство, пока не начал тонуть в кредитах. На потолке были ангелы с длинными трубами и облака, написанные так искусно, что казалось, будто они движутся. Свет шёл не от лампы, а откуда-то из глубины комнаты, от высокого окна с бархатными шторами.
Я лежал на кровати. Она была огромной, как футбольное поле. Простыни пахли так, будто их гладили вручную и складывали с молитвой. Рядом на столике стоял стакан воды и ваза с белыми цветами.
Я попробовал пошевелиться. Руки были маленькие. Нелепые. Детские. Я поднял одну и посмотрел на неё, как на чужую вещь. Кожа была бледная, ногти аккуратно подстрижены. На запястье — тонкая цепочка с медальоном.
— Сэр, вы проснулись?
Я повернул голову. Надо мной склонилась женщина в строгом сером костюме. Идеальная причёска. Идеальная улыбка. Но в глазах — лёгкая паника, которую она пыталась спрятать.
— Где я? — спросил я.
И не узнал свой голос. Он был высокий, тонкий, детский. И говорил я не на русском. Язык был странный, певучий, с длинными гласными. Язык, которого я никогда не учил. Но я его знал. Знал так, будто говорил на нём всю жизнь.
Женщина вздрогнула.
— Вы в поместье «Сияние», сэр, — сказала она, осторожно подавая мне стакан. — Вы упали с лошади вчера. Врачи сказали, сотрясение. Ваш отец будет недоволен, что вы не присутствовали на утреннем совете.
