✦
Сент-Мари просыпался рано.
Ещё до того как солнце переваливало через горы, порт уже жил: скрипели ворота складов, лязгали цепи на причалах, первые рыбаки спускали лодки на воду, и волны принимали их с привычным плеском, как принимают старых знакомых. Пахло солью, рыбой, смолой и чем-то ещё, чему нет названия — запахом, который бывает только там, где земля кончается и начинается море.
Рея любила этот час, когда мир ещё не решил, быть ему шумным или тихим. Когда вода гладкая, как стекло, и в ней отражается небо так точно, что не понимаешь, где верх, а где низ. Она сидела на камне у причала, болтая босыми ногами в воде, и чувствовала, как утро входит в неё: сначала ногами, потом руками, потом всем телом. Море было тёплым. Всегда тёплым. Даже когда воздух обжигал холодом, вода держала тепло, как мать держит ребёнка.
Ей было семь.
Аврам нашёл её на этом берегу. Она знала это не потому, что помнила, а потому, что ей рассказали. Не Аврам, он не рассказывал. Соседки, торговки, рыбаки, те, кто помнил. «Шторм был страшный. Корабль утонул недалеко от мыса. Никто не выжил. Только двое: ты и мальчишка. Тебя волна выбросила в гнездо из водорослей. Аврам шёл вдоль берега, искал тела. Нашёл тебя. Ты кричала. Он забрал».
Рея не помнила шторма. Не помнила криков. Помнила только воду, как будто родилась не на берегу, а в ней. Как будто первое, что увидела, был не свет, а глубина.
— Рея! — голос с холма. Аврам. Тихий, но слышно на всю бухту. — Завтрак.
Рея не двинулась. Болтала ногами. Вода шевелилась, и ей казалось, что шевелится что-то в ответ. Не течение, нет, что-то осознанное. Словно кто-то под водой смотрел на её пальцы и ждал.
— Мирея!
— Иду!
Она спрыгнула с камня и побежала вверх по тропе, к дому, который пах смолой и дымом. Аврам стоял у двери, вытирая руки о полотенце. Седые волосы собраны в короткий хвост. Шрам над бровью — тёмный, старый, давно не болевший. Глаза серые, тяжёлые, с той тишиной, которая бывает у людей, сделавших что-то страшное и научившихся с этим жить. Рея не знала, что именно. Не знала и не спрашивала. Аврам не рассказывал, а Рея не умела лезть туда, куда не просят.
— Ешь, — сказал он. Положил перед ней лепёшку, размазал по ней мёд. — И не бегай к воде натощак. Сначала еда.
— Я не бегала. Я сидела.
— Сидела в воде. Это одно и то же.
Рея откусила лепёшку. Тёплая, с хрустящей коркой, с мёдом, который тёк по пальцам. Аврам пёк каждое утро без исключения, словно это был ритуал. Словно если не испечёт, что-то случится. Рея не понимала, но ела. Ела и была благодарна.
