— Вставай, — тихо прошептал над ухом у Энджиса слабый подростковый голос.
Тот, кто это сказал, быстро и незаметно ушёл в темноту дверного проёма. Глаза открылись, и осознание себя наяву, а не во сне, напомнило Энджису, для чего он должен был сейчас встать. Все кровати воспитанников в комнате были пусты. Наставник спал или делал вид, что спит. На пользу скрытности и замыслу заговорщиков работала пневматическая система жилых блоков. Механические лёгкие дышали монотонно, грузно. Этот осязаемый шум впитывал в себя все звуковые артефакты ночной деятельности, которая явно не была предусмотрена распорядком дня.
Босые ноги коснулись холодного пола. Хитинобетон — шершавый, пористый, прохладный — принял тепло и спрятал следы. Группа молодых людей, раздетых до нижнего белья с целью минимизации шума от повседневной робы, шла неорганизованной молчаливой процессией в помещение столовой. Из открытых дверей жилых комнат в поток вливались новые тела. Энджис ощущал локтями тёплые тела, идущие слева и справа от него; чьи-то острые локти иногда касались и его самого. Он дрожал редко и тяжело, всем телом. Так бывает, когда после глубокого сна оказываешься в холоде. Но не холод заставлял его содрогаться: от диафрагмы и вниз, к животу, противно тянуло чувство страха. Свет был не нужен — за последние два года в этом городе все успели выучить маршрут и теперь воспроизводили его с механической точностью.
Длинный коридор сделал несколько поворотов и вывел в открытое пространство с высоким потолком и множеством столов. Здесь был свет — мягкий, очень слабый. Над каждым столом в потолке была большая матовая вставка. Световое окно пропускало свет луны, скупо и холодно. Красный секционный дисплей над широким входным проёмом показывал, что сейчас двадцать девятое число двенадцатого месяца пятидесятого цикла. Три десятка подростков нарушили распорядок. Все они стояли в свободном от столов пространстве, освещённые двумя источниками: луна, внешняя ночь, холодным, почти синим светом раскрашивала их спины; часы, приближающие скорый приход страшной цифры, красным заливали лица. В проёме, лицом к толпе, встал щуплый долговязый подросток. Не поднимая рук, без жестов или пафоса, он произнёс негромко, но так, чтобы все услышали:
— Мы узнаем, кто был полезен. Пусть суд слепых укажет, кому ложиться спать.
Словно ведомые старым духовным ритуалом, дети разошлись на расстояние вытянутой руки друг от друга. Затем они положили ладонь левой руки себе на глаза, а правую руку вытянули перед собой. Энджис делал всё вместе с другими. В этом странном, завораживающем со стороны зрелище мальчики и девочки сделали три оборота вокруг себя и остановились. Их указующие пальцы правой руки были обращены, как казалось на первый взгляд, хаотично друг на друга. Но были те, на ком сошлись больше пяти. Его указательный палец показывал на девочку лет четырнадцати, и ещё шесть других оказались повёрнуты к ней. Энджис закрыл глаза и усилием воли активировал НИ. Интерфейс показал номер объекта и досье. «R-Uth-1:16» — система дала ей это вместо имени; вслух её звали Руут. Она не была «бесполезной», рейтинг соответствовал норме для её возраста. Толпа расступилась, и Руут, повернувшись спиной к красному циферблату, шла к столу. Она не сильно отличалась от мальчика, только волосы были чуть длиннее. Кожа шершавая, серая с жёлтым, как керамическая плитка в жилых блоках. Конечности вытянутые, на лице характерные подростковые черты отсутствовали. Сорок восемь вдохов и выдохов — ровно столько она сделала и легла на стол. Энджис поднялся вслед, встал на колени над ней, надавил ей на шею в том месте, где начинается линия челюсти. Пальцами он чувствовал, как пульсирует кровь под её тонкой кожей. Его собственное сердце било по щуплой грудной клетке изнутри. Эхо этих ударов доходило до его собственного горла. Быстрее, гораздо быстрее, чем у Руут. Шея девочки была тонкая, он мог бы и одной рукой обхватить её и переломить, если бы не рассчитал силы. Энджис не мог смотреть вниз, на багровеющее лицо, в глаза. И на лица в толпе он не мог смотреть: они хищно наблюдали. В голове были только цифры.
