Ольга Петровна, четырежды бабушка и обладательница звания «Ветеран труда», вышла из булочной с таким выражением лица, будто только что лично разгромила фашистский штаб, а не выбрала буханку «Дарницкого» получше. Щёки пылали, в глазах сверкал огонь ревности. Причиной всему была та самая продавщица, Людочка. Молодая, румяная, с двумя ямочками и взглядом, который, по мнению Ольги Петровны, был насквозь пропитан коварством и похотью.
— Григорию Ивановичу булочку, Ольга Петровна? — сияя ямочками, спросила Людочка. — Наш постоянный покупатель! Он вчера говорил, что у меня самые свежие.
— У нас, Людмила, в доме всегда всё самое свежее, включая меня! — отрезала Ольга Петровна и, хлопнув дверью, удалилась, оставив за собой шлейф негодования и запах свежего хлеба.
Дорога домой была традиционным монологом.
— Кобелина доисторический! — шипела она, швыряя под ноги воображаемому Григорию Ивановичу опавшие листья. — Мачо на пенсии! Соблазнитель из прошлого века! И эта Людочка… смотрит, как будто он не на пенсии, а в самом расцвете сил! А медсестра из скорой, которая ему давление меряла? «Ой, Григорий Иванович, какой у Вас пульс бодрый!» Бодрый… Я ей покажу бодрый! И соседка Марья Сергеевна с её «А Ваш Гриша такой галантный, помог сумку донести…» Галантный! Сумку! Ясно всё!
Григорий Иванович, объект этих пламенных тирад, был мужчиной спокойным и мудрым. Пройдя через войну, работу на заводе и воспитание троих детей, он научился главному: кивать, поддакивать и тихо радоваться мелочам вроде удачно сваренного супа или возможности посидеть на балконе с газетой. Он давно привык, что его Оленька — это такой уникальный гибрид боевой подруги и оперативного дежурного по его личной жизни. Он даже находил в этом некую прелесть. По крайней мере, скучно ему никогда не было.
Войдя в квартиру, Ольга Петровна с ходу начала операцию «Выявление и обезвреживание».
— Гриша! Иди ужинать! — громко скомандовала она, снимая пальто.
Тишина.
— Григорий! Ты где? Опять у Марьи Сергеевны сумки носишь?
Снова тишина. Нехорошая тишина. В квартире пахло валерианкой и старым паркетом, но не было слышно привычного шуршания газеты или ворчания телевизора.
Сердце Ольги Петровны, привыкшее биться в ритме «ревность-ярость-забота», дрогнуло. Она прошла в гостиную, заглянула на кухню. Везде был идеальный порядок, но мужа не было. Оставалась спальня.
Она подошла к двери и замерла. Сквозь щель доносилось тихое, ровное дыхание.
«Спит, — с облегчением подумала она. — Старый уже, конечно, устал».
Она уже хотела тихо прикрыть дверь, чтобы разогреть ему ужин, как вдруг уловила ещё один звук. Лёгкий, едва слышный шелест, похожий на шорох крыльев мотылька.
