Пролог.
К вечерам в Хороводах всегда становилось невыносимо шумно. Квартал развлечений империи Рапсодия дышал вполгруди — смесью пряных специй, дешевого спирта, жареного жира и людских пороков. В глубине захудалой таверны метались официанты с подносами, у входа ученики магов веселили подвыпивших горожан фокусами с мнемоническими кольцами, а над залом неслась быстрая, но неловкая мелодия лютни.
Играл высокий парень. Пьяные гости хлопали, не замечая ни фальшивых нот, ни слишком густого слоя румян на его щеках.
Лишь один человек в зале не пил и не веселился. В самом темном углу, прижавшись спиной к сырой каменной стене, сидел тощий мужчина. Он не выпускал из рук края черного плаща, скрывавшего нижнюю часть лица, и непрерывно наблюдал за менестрелем. В его взгляде не было ни музыкального интереса, ни веселья — лишь холодный расчет хищника, прикидывающего расстояние до жертвы.
Музыкант закончил песню, коротко откланялся и под редкие аплодисменты ушел за тяжелую портьеру, ведущую к служебным комнатам.
Мужчина в углу тут же поднялся. Не прикоснувшись к стоящему на столе кубку, он бесшумно скользнул к боковому выходу и растворился в тени сырого переулка.
Ловко цепляясь пальцами за выступы кирпичной кладки и переступая с ящиков на подоконник, он за считанные секунды вскарабкался на балкон второго этажа — прямо к окну гримерки. Достав из рукава длинную трубку, наполненную горько пахнущими дурманными травами, он сделал глубокую затяжку. Дым свернулся в легких тяжелым кольцом.
Затем он вытащил узкое узловатое лезвие.
Лунный свет блеснул на стали. Без единого звука нож прочертил на его предплечье глубокие витиеватые узоры, а следом — коротким, привычным движением вошел прямо в его левый глаз.
Мужчина не дрогнул.
Из пробитого глаза вместо крови хлынул густой дым, похожий на жидкую ртуть. Он втек под веки, с тихим шипением пульсируя по венам, и устремился сквозь свежие раны на руке наружу. Плоть на предплечье разошлась с влажным хрустом, и из разорванных волокон прямо на глазах начали прорастать жуткие мясистые грибы, наливающиеся ядовито-черным соком. Вынутый нож блеснул — зажившее глазное яблоко снова было целым.
Ритуал был завершен. Шрамы этого мира гнили, отдавая свою силу.
Внутри гримерки менестрель смывала с лица грим. Под стирающимися румянами и маской «молодого парня» открылось вымученное лицо женщины средних лет. Она тяжело вздохнула, расстегнула мужской кафтан и потянулась к шкафу, чтобы сменить наряд. Серебристая дымка, медленно просачивающаяся сквозь щели балкона, осталась ею незамеченной.
