Бальный зал особняка на Гросвенор-сквер встретил меня светом, музыкой и равнодушием.
Хрустальные люстры под потолком разливали мягкое, золотистое сияние. Свечи горели в канделябрах вдоль стен, отражаясь в зеркалах и множа пространство до бесконечности. Паркет блестел так, что в нём можно было разглядеть собственное отражение. Тяжёлые портьеры из малинового бархата обрамляли высокие окна, за которыми темнела ночь. Воздух был пропитан запахами: дорогие духи, воск, табачный дым, горячее вино.
Гости разбились на группы. У дальней стены мужчины в тёмных фраках толпились вокруг карточного стола, где шла партия в вист. Ставки, судя по напряжённым лицам, были серьёзные. Ближе к камину расположились дамы — шелест шёлка, веера, смех, похожий на перезвон колокольчиков. Кто-то обсуждал моды, кто-то сплетничал, прикрывая рот кружевным платком. В углу у окна группа джентльменов вела оживлённую беседу, жестикулируя сигарами. Политика, вероятно, или очередной скандал в Парламенте.
Меня объявили. Дворецкий, стоявший у входа, произнёс моё имя — леди Катрин Сандерс — ровным, безразличным голосом, будто я была сотой гостьей за вечер. Граф Бентли, вошедший следом за мной, обменялся короткими приветствиями с хозяйкой дома и тут же растворился в толпе, направившись к карточному столу. Несколько голов повернулось в мою сторону. Оценивающие, холодные взгляды скользнули по мне. Кто-то кивнул из вежливости. Кто-то поднял бровь. Большинство тут же отвернулось, возвращаясь к прерванным разговорам.
Интерес угас за секунды. Я перестала существовать.
Бентли отошёл к карточному столу, где его уже ждали. Я осталась одна, стояла у колонны, сжимая в руках веер из слоновой кости, и пыталась не показать, как неуютно мне в этом зале, полном чужих людей.
Вокруг меня образовался вакуум. Невидимая стена, сквозь которую не проникал ни один звук, ни один взгляд. Люди проходили мимо, не замечая меня. Дамы, проплывавшие в своих воздушных платьях, отводили глаза, будто я была статуей или частью декора. Джентльмены, случайно встретившись со мной взглядом, тут же переводили его на что-то более интересное: на люстру, на окно, на собственные ботинки.
Социальная изоляция: демонстративная, холодная и безжалостная.
Я знала почему. Слухи. Колин успел распространить своё видение событий: безумная жена, бросившая любящего супруга. И теперь высший свет смотрел на меня с осторожностью, как на прокажённую, которая может заразить одним прикосновением.
Медленно выдохнув, я отошла чуть глубже к колонне, прислонилась к холодному мрамору спиной. Пальцы сжали веер сильнее, до боли. Дышать, просто дышать, не показывать, что внутри всё сжалось в тугой ком.
