Сатурация Миры упала до восьмидесяти девяти за то время, что Елена смотрела, как гаснет звезда.
Цифра мигнула на мониторе у изголовья — зелёная, потом янтарная — и тут же выровнялась. Восемьдесят девять, восемьдесят восемь, восемьдесят девять. Аппарат привык колебаться у этой границы и не считал нужным тревожиться. Елена тоже научилась не тревожиться: за полгода в палате тело отделяет страх от чисел, иначе не выжить рядом с тем, кто умирает. Числа становятся просто числами. Это первое, чему здесь учат, и единственное, что здесь по-настоящему милосердно.
На планшете в её руках гасла KIC-9. Седьмая.
Кривая блеска ползла вниз уступами — не плавно, как при затмении планетой или звёздным пятном, а ступенями, будто кто-то задёргивал штору в несколько приёмов. Между уступами свет держался ровно, ровнее, чем способна держать живая звезда, словно она отдыхала, набираясь сил, чтобы потускнеть ещё. Елена знала эту форму наизусть. Она первой её описала — «ступенчатая окклюзия», красивое имя для того, чему не было объяснения. Природа так не гасит. Пыль рассеивает свет постепенно, пятно уходит вместе с вращением, планета даёт чистую симметричную ямку и возвращает всё, что взяла. А это брало и не возвращало. Каждая ступень была чуть глубже прошлой и держалась чуть дольше, как будто вокруг звезды смыкалось что-то, чего становилось всё больше, и оно было терпеливым, и оно не спешило.
Теперь эта форма снилась ей: лестница в темноту, по которой что-то спускалось, не оборачиваясь.
Две кривые. Та, что на мониторе, и та, что в руке. Обе шли вниз. И обе она читала с одинаковой жадностью, и ни одну не могла поправить.
— Опять она, — сказала Мира.
Голос был тонким — не от слабости, а от насмешки, которую слабость ещё не успела отнять. Елена подняла глаза. Дочь смотрела на неё с подушки, и в подушке голова Миры лежала так глубоко, что казалась меньше, чем месяц назад. Платок вместо волос — Мира надевала его не из стыда, а из брезгливости к чужим взглядам. Глаза отцовские: тёмные, слишком взрослые для лица.
— Опять она, — повторила Мира. — Ты на неё смотришь так, как на меня никогда.
Елена положила планшет экраном вниз. Слишком поздно — жест и был признанием.
— Я смотрю на тебя всё время.
— Ты смотришь на меня, как на график, который ещё можно исправить. — Мира отвернулась к окну. За окном был октябрь, обычный, живой; вечерние звёзды только проступали, и все они пока горели. — С ней хоть честнее. Её ты исправить не можешь и знаешь это. Со мной ты ещё надеешься.
Слово упало и осталось лежать между ними. Надежда. В этой палате это было ругательством.
