— Халя!? Халя! — звонко кричала Уленька, несясь со всех ног к озеру по опушке леса.
Срывая голос на задорный визг, Уленька звала старшую сестру Галю. Отроду Уленьке было шесть лет. Из-за отсутствия передних зубов — молочные зубки только выпали, а коренные ещё не выросли, — она смешно коверкала имя сестры.
На календарях была вторая половина июля. Погода стояла жаркая, и в деревне их, что называлась Ульяново, была горячая пора. Все, кто мог работать, угнаны по колхозной разнарядке на дальние пожни. С утра и до позднего вечера шёл покос. Оно и понятно. Колхозное сено кровь из носу нужно скосить, высушить и убрать до затяжных августовских дождей, иначе скот зимой останется без корма. Само собой, без корма животина передохнет, а деревня без скотины — это, считай, голодная смерть и пополнение на погосте.
Мужиков в селе было совсем мало — годы были непростые, всего восемь лет, как закончилась Великая Отечественная. Поэтому на покосе были заняты все, кто мог держать косу.
А две малютки-сестрёнки были на хозяйстве. Деревня — дело такое: работают все, а кто не работает, тот не ест.
Озеро было тут, совсем рядом. Гале было девять, и сегодня она была на стирке.
Уленьку же, как самую маленькую в семье, отрядили пастушкой на выпас коровы Карлуши. Дело это было нужное, ибо Карлуша имела характер своенравный, а если сказать по правде — весьма дурной. Сама могла с выпаса и не вернуться. Ищи её потом. И так как Карлуша была в их семье главной кормилицей — источником молока и телячьего приплода, — ценность её была в эти далеко не сытые годы огромна. Вот и выходит, что дело, порученное маленькой Уленьке, было наиважнейшим без всякого преувеличения.
— Халя! Халя! — снова закричала Уленька, как только выскочила наконец с опушки к озеру и как показались поодаль деревянные мостки, где сестрёнка занималась стиркой. — Халя! Карлуша! Карлуша ополоумела!
— Ну что ты орёшь как резанная? Что случилось? — отбросив в таз только выполосканную простынь, Галя стояла прямо, уперев руки в бока. Взгляд и голос её были не по-детски строги. Тяжёлый труд — украденное детство.
— Да не ору я, Халя! — Уленька подбежала к мосткам, тяжело дыша и утирая заплаканные глаза грязным подолом. — Карлуша на дальнюю пожню ушла. На ту, где Митька-тракторист на той неделе плугом землю выворачивал. Стоит там как вкопанная. На меня не глядит, ухом не ведёт. Я к ней с прутиком, мол, пошли, родная, домой, к вечеру собираться пора... А она как зыркнет!
Галя нахмурилась, вытирая мокрые руки о холщовый фартук. Дальнее поле пользовалось в колхозе дурной славой — земля там была тяжёлая, болотистая, а тракторист Митька, раскопав там какую-то ржавую железную дуру под корнями пня векового дуба, три дня ходил сам не свой, пока вовсе не занемог и не слёг с дикой лихорадкой.
