Ветер тут не просто дул — он будто нарочно искал щели в одежде, пробирался под куртку, хватал за запястья ледяными пальцами. Маша плотнее натянула капюшон и поправила очки, запотевшие от горячего дыхания. Вокруг — только снег, буровая установка да низкий модуль станции, похожий на приземистого серого жука, вросшего в тундру.
Внутри пахло старым пластиком и крепким кофе — запах, который Маша уже не отличала от запаха дома. На столе мигал монитор, рядом лежала наполовину съеденная плитка шоколада — её личный ритуал: «если есть шоколад, день ещё можно спасти».
— Ну, давай, давай, — тихо шептала Маша, глядя на экран. Бур шёл ровно, отсчитывая метры, как будто просто протыкал время. Семнадцать. Ещё чуть-чуть. И вдруг — рывок. Бур дёрнулся, будто наткнулся на что-то упрямое, и замер.
Маша нахмурилась, постучала по клавише, проверяя показания.
— Костя! — крикнула она, не оборачиваясь. — У нас стопор.
Костя вошёл, стряхивая снег с ботинок. Он всегда так делал — методично, будто считал, что если не стряхнуть снег, тот проберётся внутрь и всё испортит. В руках он держал термос.
— Опять камень? — спросил он, ставя термос на стол. — Или опять эта штука, которая звенит, а потом оказывается просто железом?
— Не камень, — Маша кивнула на экран. — Слишком правильная форма. Как будто кто-то специально… упаковал.
Костя подошёл ближе, прищурился.
— Упаковал? В мерзлоте?
— Смотри. — Маша запустила запись с камеры, которую опустила вниз по скважине. Изображение было мутным, зернистым, будто смотрела сквозь запотевшее стекло. Но очертания проступали: скрюченное, маленькое, с ручками, ножками. Лицо — или то, что его напоминало — застыло в гримасе, будто его замуровали заживо.
— Жуть, — пробормотал Костя. — Может, останки животного?
Маша покачала головой.
— Форма не та. Слишком… человеческая.
Костя хмыкнул, но в голосе уже не было прежней уверенности.
— Человеческая? Да тут с ледникового периода ничего не могло остаться.
— А если не с ледникового? — тихо сказала Маша. — Если… позже?
Она снова посмотрела на экран. Фигурка будто смотрела прямо в камеру — даже сквозь муть, сквозь лёд. Маша передёрнула плечами.
— Надо достать, — сказала она твёрже, чем чувствовала. — Аккуратно. И кожу, в которую она завёрнута, — на анализ.
Костя вздохнул, потёр ладони друг о друга, будто пытался согреть не руки, а мысли.
— Знаешь, дед мой говорил: если в мерзлоте что-то «слишком правильное» — лучше засыпать и уйти.
Маша усмехнулась, но улыбка вышла натянутой.
— Дед твой был мудрым человеком, — сказала она. — Но я гляциолог, а не суеверный. Если это артефакт — мы должны его изучить.
