Глава 1. Склад, драка, Тень
Последний мешок пошёл тяжело: сахар к ночи отсырел снизу, у самой земли, и мешковина липла к рукавицам. Ярослав довернул его на плече, снёс по сходням и уложил на подводу в общий ряд, стык в стык. Возчик тронул сразу, не дожидаясь, пока поднимут задний борт; мешки качнулись и легли плотнее. Колёса взяли грязь двора с чмоканьем, у ворот подвода накренилась на колдобине и выправилась, и двор за ней сразу стал тихий — только дождь перебирал по навесу над рампой.
Сахар шёл в мешках по шесть пудов. С утра штабель их стоял под самую балку; грузили дотемна и после темноты, при фонарях — сахар уходил на станцию, к ночному товарному, — и к двенадцатому часу штабель сошёл на нет. Спина помнила его весь — широкой тёплой полосой от шеи до поясницы.
Подвод за день ушло одиннадцать. Последнюю, недогруженную, возчик увёл в исходе двенадцатого; артельные развесили рукавицы по своим гвоздям и потянулись к воротам, переговариваясь про воскресенье. Ярослав свои рукавицы сдал приказчику — казённые, под расписку — и пошёл в конторку последним: подённые получали после артельных, так было заведено.
В конторке пахло сургучом и остывшей печью. Ерёмин сидел под лампой над железным ящиком; ящик был о двух замках, и отпирал он оба, хотя второй давно ходил свободно. На стене за его спиной висели счёты со сломанной костяшкой — ими он не пользовался, считал в уме, быстро и без ошибок, за что его на станции уважали и не любили. Деньги он считал сам, слюнявя большой палец, и никому этого дела не передавал.
— Седмица по сорока — два восемьдесят, — сказал он. — И двугривенный сверх, за шестипудовые. Три ровно.
Три бумажных рубля легли на стол — мятые, тёмные по сгибам. Ярослав расписался в тетради, в графе против своей фамилии; подённых Ерёмин вёл списком, и список этот к зиме укорачивался с каждой седмицей. Деньги он сложил вдвое и убрал во внутренний карман куртки, к пятакам.
— Завтра не приходи. — Ерёмин опустил крышку и провернул оба замка по очереди. — У заказчика праздник, погрузки не будет. В понедельник с утра придёт обоз из Калязина, большой, тогда и понадобишься. К шести будь.
Ярослав кивнул. Про праздник он не спросил: в прошлый раз это были именины, в позапрошлый — храмовый день где-то в уезде.
Праздники у заказчика случались всякий раз, как редели обозы. Артельные и в пустой день оставались при складе — мели, перекладывали, сторожили; подённых сбрасывали первыми, и спорить тут было не о чем. Ярослав надел шапку и пошёл через двор.
На воротах, справа от калитки, висела казённая жестянка: двуглавый орёл, под ним литые буквы. «Сокрытие магического дара от регистрации. Статья 47 Уложения. Каторга». Ниже была прибита деревянная дощечка о запрете курить при складах — ту читали, на ту кивали друг другу с цигаркой в кулаке. Жестянку вешали при нём, года полтора назад; с тех пор её раз подкрашивали — орёл держался, буквы по краям поплыли. Приютская наука на этот счёт была короткая: у безродных дар если и случается, то слабый, для казённой службы негодный, а идти с таким записываться — самому становиться на учёт в участке. Не ходил никто, сколько Ярослав себя помнил. В приюте про дар спрашивал только доктор, раз в год, для формы, и отвечать полагалось одно: не замечал. Отводить глаза от таких жестянок Ярослав выучился раньше, чем читать по складам.
