Борис Николаевич проснулся оттого, что в правое ухо кто-то настойчиво заливал ледяную воду. Он открыл глаза. Потолок президентской резиденции в Барвихе, оклеенный тиснеными обоями под старую партийную парчу, медленно вращался по часовой стрелке, превращаясь в воронку.На краю воронки сидел Лефорт в мундире из джинсовой ткани «Мальвина» и подмигивал.— Опять... — хрипло выдохнул Борис Николаевич, нащупывая на тумбочке хрустальный лафитник.Хрусталь был теплым, как дружеское плечо. Внутри колыхалась прозрачная, как слеза комсомолки, сорокаградусная пустота. Ему снова снился тот сон.
Во сне он стоял на берегу узкой, грязной речушки где-то под Нижним Тагилом. Речушка называлась Рубикон, хотя на ржавой жестяной табличке, прибитой к березовому пню, было четко выведено: «р. Пышма. Купаться запрещено. Очистные сооружения». На Борисе Николаевиче была тога, сшитая из красного сукна кремлевских дорожек, а на ногах — тяжелые импортные кроссовки «Саламандер».
Вокруг толпились легионеры десятого созывного легиона. У всех были одинаковые, серые лица свердловских металлургов, но вместо пилумов они держали в руках арматуру и ваучеры Анатолия Чубайса.
«Алеа якта эст, понимаешь», — сказал он тогда во сне самому себе. И шагнул в мутную воду. Вода оказалась теплой, c весёлыми радужными пятнами бензина А-76. Как только подошва «Саламандера» коснулась противоположного берега, Пышма за его спиной превратилась в огромный, выложенный кафелем бассейн санатория «Барвиха», в котором плавал трибун Хасбулатов, завернутый в ковер ручной работы.
Борис Николаевич выпил лафитник. Пустота внутри груди послушно расширилась, вытесняя остатки утренней хмари. В дверь деликатно постучали и в щель просунулась идеально круглая, будто выточенная на станке голова Коржакова.— Борис Николаевич, пора. Центурионы Таманской дивизии прогрели моторы. Четырнадцатый легион Павла Грачева ждет приказа на Смоленской площади.— Что Сенат? — тяжело спросил Борис Николаевич, пытаясь нащупать пальцами пуговицы на сорочке. Пуговицы уходили под кожу, как прыщи.— Сенат забаррикадировался, — грустно доложил Коржаков, протягивая шефу стакан горячего чая в серебряном подстаканнике с гравировкой «ЦК КПСС».— Александр Руцкой объявил себя dictator и раздает защитникам Белого дома сухпайки и освященные сигареты «Парламент». Говорят, они там совершают ауспиции по внутренностям жареных кур из буфета. Судят по печени и предсказывают нам скорый импичмент.
