— Виновна! — голос судьи резанул по натянутым до предела нервам.
Тяжёлый, спёртый воздух давил на плечи и, казалось, я тону в гуле осуждающих шепотков, доносящихся со всех сторон. Полукруглая площадь была забита до отказа. Именно этого он и хотел.
Мой муж.
Мой любимый.
Мой истинный.
Позорное зрелище, срежиссированное холодной рукой, чтобы мое унижение стало достоянием каждого зеваки в этом проклятом городе.
Он стоял напротив, на другом конце судилища. Высокий, несокрушимый. Чёрные как смоль волосы падали на высокий лоб, а суровые, жёсткие черты лица казались вылепленными из камня.
Но всё это меркло перед его глазами. Два тёмных, обжигающих угля, впившихся в меня взглядом, который не спрашивал, а утверждал. Не судил, а уже вынес приговор. Задолго до того, как судья вообще открыл рот.
Мир сузился до этого пространства между нами, до гула крови в ушах и жара его взгляда на моей коже.
— Виновна, и развод вступает в силу немедленно, — пророкотал судья, ставя жирную точку.
“Виновна” — пронеслось в мозгу, который за эту неделю превратился в склизкий студень. — “Виновна в том, что не смогла родить дракону наследника. Воистину, худшего преступления в этом мире не сыскать”.
Жалкий сарказм, конечно. Но в мире, где превыше всего ценится мощь рода, это был смертный приговор. Драконы чтут силу. Силу рода, силу имени, силу будущего. Она — это неразрывная цепь наследия.
А я? Я оказалась бракованным звеном. Ржавым и бесполезным.
Вышла замуж за дракона — будь добра соответствовать. Их законы высечены не на пергаменте, а в самой их жгучей крови. И главный закон гласит: “Всё, что не делает род сильнее, должно быть уничтожено”.
Слабость, сострадание… бесплодие.
Всё это — мусор, который нужно вымести, чтобы не мешал сиять величию дома.
Я тоже мусор. Теперь уже.
— Командующий Дариан Легард, остались ли у вас вопросы?
— Нет, — лязгнул металл его голоса. Голоса моего мужа. Уже бывшего.
“У меня есть! Есть вопросы!” — вопило всё внутри. — “Провалитесь вы все в Пекло!”
Хотелось кричать до хрипоты, биться о стены, вцепиться пальцами в собственные волосы и рвать их, рвать...
Но меня никто не спросил.
Чего собственно хочу я? А хочу я лишь одного — проснуться. Понять, что вся эта кошмарная неделя — лишь дурной, липкий сон. Чтобы всё стало, как прежде. Повинуясь слепому, животному инстинкту, я подняла руку. Там, где прежде вилась изящная руновязь, которой я так гордилась, теперь багровел уродливый, рваный шрам. Моя метка истинности.
Выжжена.
Стёрта.
Уничтожена.
Даже сейчас страшно вспомнить тот день. День, с которого всё и началось.
