Дождь стучал по жестяному козырьку над окном неритмично, будто торопливый телеграфист выстукивал одну и ту же, депешу: конец-осени-конец-осени-конец. Аделаида Моррен отложила изношенное перо в сторону и закрыла тяжёлую приходно-расходную книгу. Цифры плясали у неё перед глазами, выстроившись в бесконечные колонки магического и весьма сомнительного ассортимента «Лавки семи лун»: мушка-дразнилка для домашних феечек, восковые свечи для отваживания тещи, порошок из сонных камней (применять строго по инструкции, ни в коем случае не вдыхать).
Бухгалтерия магической лавки оказалась на удивление будничной. Никаких золочёных свитков, только акты сверки с поставщиками сушёного беса-отребия и счета за электроэнергию, которую жадный холодильник для эльфийских сливок потреблял с демонической прытью. Аделаида потянулась, услышав тревожный хруст в позвонках — звук, знакомый каждому, кто провёл день, склонившись над столом. Ей было тридцать восемь, и тело начало напоминать о себе такими вот тихими, но настойчивыми сигналами. Собрав вещи и потушив свет, она вышла на улицу.
Дождь, начавшийся ещё днём, лишь набрал силу, превратившись в плотную, холодную стену. Аделаида стояла под ржавым козырьком «Лавки семи лун», застегивая на все пуговицы старенький бежевый плащ — верный осенний спутник, на протяжении многих лет. Из сумки она достала старенький складной зонт.
Обычно она шла через Часовой переулок — он был короче. Но сегодня тусклые фонари в Часовом, отражаясь в лужах, рисовали слишком меланхоличные картины.
Она свернула на Пряничную улицу. Это был чуть более длинный, но и более освещённый путь. Здесь светились окна булочных, кондитерских и маленькой мастерской, где чинили магические артефакты — от сломанных волшебных палочек до говорящих зеркал, которые начали заикаться. Свет из этих окон падал на мокрый булыжник тёплыми, маслянистыми пятнами, он не грел, но хотя бы не давал ощущения полной заброшенности.
Дождь стучал по её зонту — недорогому, складному, который уже начинал подтекать в месте сочленения спиц. Капли скатывались по тёмной ткани зонта и падали за воротник, вызывая противный холодок. Она прижала к себе потрёпанную кожаную папку с бумагами, которые не успела доделать и взяла с собой — иллюзия контроля над хаосом, который ждал её завтра утром.
На углу Пряничной и Ржаного переулка стоял старый киоск, торгующий газетами, сигаретами и предсказаниями на жвачках. Под его крохотным навесом жались два подростка-подмастерья из соседней лавки алхимика, деля пачку чипсов. Они громко смеялись над чем-то, их голоса звенели на фоне общего шума дождя — молодо, беспечно, чуждо. Аделаида прошла мимо, не поднимая головы. Их смех остался позади, яркий и чужой.
