РАКЕТКА ОТ БАДМИНТОНА
(или Первый и последний раз)
Было мне лет семь, наверное. Мы с мамой поехали на море — в Новомихайловку. Посёлок такой, курортный, всё как положено: галька, солнце, чебуреки. Мама вышла из номера — то ли за хлебом, то ли в душ — не помню. А я — мальчишка, энергичный, ещё не знающий, что такое «не высовываться» — пошёл гулять.
День был длинный, солнечный. Я облазил всё: пляж, скамейки, киоски, набережную. Катался на каких-то аттракционах. Нашёл новых друзей — на час, на два. А домой вернулся только вечером. Весь такой довольный, загорелый, счастливый. Захожу в номер — а там мама. Не просто мама, а мама, которая искала меня весь день.
Она подняла милицию. Она обошла всех спасателей, всех врачей. Она была на пляже, где вылавливают утопленников. Она, я потом узнал, уже начала мысленно прощаться. Полный пиздец, если вдуматься. Мать одна, с ребёнком в чужом поселке, и сын пропал на целый день.
А я вошёл, улыбаюсь. «Мам, я тут…»
Она не дала договорить. Схватила ракетку от бадминтона — деревянную, квадратную, с натянутыми струнами — и начала меня ею… не бить, а воспитывать. Ракетка свистела в воздухе. Я орал, не столько от боли (она больно, но не сильно, по мягкому месту), сколько от непонимания:
— За что? Я же ничего не сделал!
Она не отвечала. Просто лупила. И приговаривала:
— Я тебя потеряла! Понимаешь, потеряла! Ты пропал! Я думала, ты утонул! Я думала…
Потом она бросила ракетку, села на койку и заплакала. А я стоял, тёр ушибленное место и всё ещё не понимал, за что меня наказали. Я же просто гулял. А она искала меня среди утопленников.
Это был единственный раз, когда мама подняла на меня руку. И единственный раз, когда я не обиделся. Потому что потом, когда вырос, понял: ракетка от бадминтона — это не инструмент наказания. Это способ выплеснуть страх, который не выговорить словами.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
КОШКИН ДОМ И ДРУГИЕ РАДОСТИ
Глава 1. Передачи с доставкой
Заказываешь еду в доставке, и её привозят прямо на КПП, оформляют по упрощёнке как передачу. Мама обрадовалась. Перестала мёрзнуть по ночам. Освоила ноутбук и начала заказывать.
Поначалу было хорошо: суши, пицца, роллы, шаурма. Мы с Лёхой накидывались на эту еду как саранча. Но потом мама втянулась. Она стала заказывать слишком много. Трёхдневные наборы, огромные коробки с «японским обедом», килограммовые пиццы, контейнеры с салатами, которые портились через шесть часов.
Мы не успевали всё это съедать. Вдвоём. Сутками. Потому что в «Кошкином доме» нет холодильника. Еда лежала в тумбочке, на подоконнике, на койке, на полу. Через день пища начинала гнить. Запах стоял — как в склепе ресторана. Лёха матерился: «Твоя мать, Боцик, нас уморить хочет? Мы от её любви сдохнем быстрее, чем от галоперидола».
