Свекровь
Повесть. Первая глава.
Мама. Краткий курс выживания
Мою маму нельзя назвать «страшным человеком». Она — человек-катастрофа. Но катастрофа эта имеет одну уникальную особенность: она никогда не бьёт по своим. Только по чужим. И по мне. Но я — свой, поэтому мне достаётся первым.
Если вы думаете, что ваша мама — жёсткая, то вы не встречали мою. Ей восемьдесят семь лет, рост — метр шестьдесят четыре, вес — никого не касается. Но когда она открывает рот, кажется, что в комнату зашёл генерал-полковник с взводом ОМОНа. Не потому что она кричит. Она может говорить тихо. Но в этой тишине слышится такой холод и такая уверенность в своей правоте, что враг сдаётся без боя.
Происхождение термина
Знакомые моих собутыльников из семнадцати лет моего беспробудного пьянства до сих пор крестятся, когда слышат её имя. Она вытащила меня из зелёных лап основного исторического противника нашей великой нации. Не потому что она борец за трезвость. Просто она не могла позволить, чтобы её единственный гениальный сын превратился в того, кого она не узнает. И когда она начинала «нести» — даже мне становилось жутко.
А если мы с ней начинали исполнять дуэтом на повышенных тонах, то можно было спокойно тушить свет и сливать масло. Кричим мы громко, в апофеозе — независимо друг от друга, выражений никогда не выбираем, свидетелей не стесняемся. Миримся, как правило, минут через семь после того, как выпущен последний снаряд. Вороны на помойках затихают.
Очереди и котлеты
Она могла стоять ночью в очереди на передачу в Бутырку. Брала плед, термос, раскладной стульчик — и вперёд. Чтобы я, её сын, сидящий в «Кошкином доме», получил домашние котлеты. А когда ей объяснили про заказ из ресторана через интернет, она сначала обрадовалась, перестала мёрзнуть. А потом начала заказывать так много, что еда гнила в камере. Торт «Наполеон» стал химическим оружием. Я умолял её остановиться. Она обижалась и заказывала ещё больше.
Потом она вернулась к очереди. Сказала: «Так надёжнее. И не гниёт по дороге».
Язык как бритва
Никто не умеет так оскорбить, как моя мама, если ты её разозлил. Но никто и не умеет так любить. Просто любовь у неё такая — как бетонный каток. Она не гладит по головке. Она обеспечивает, контролирует, требует. И когда я в мании, она говорит: «Игорь, прими таблетки». И я их принимаю. Потому что знаю: если не приму, она приедет и заставит. Или вызовет скорую. Или сама поставит укол.
Она — женщина, которая не боится смерти. Вернее, в плане смерти она боится одного, - что я без нее пропаду. Она боится только одного: что я не справлюсь. И поэтому она всегда рядом — в прямом и переносном смысле. Даже когда мы не разговариваем.
