Глава 1. Пробуждение в песке. Начало пути
(Биом: Винланд. Юго-восточный край, стартовая база)
Сознание возвращалось к нему не как поток мыслей, а как череда болезненных вспышек — обрывков ощущений, лишённых связности и смысла. Первое, что он осознал, была боль. Не острая, режущая, а тупая, всепроникающая, подобная той, что чувствует человек, которого долго и методично избивали, а затем бросили умирать в безразличном равнодушии пустыни. Боль пульсировала в висках, отдавалась в позвоночнике, пронизывала плечевые суставы, словно напоминая о том, что тело — всего лишь хрупкая оболочка, обречённая на страдание. Каждый нерв, каждый мускул, каждая клетка его существа кричали о том, что он был на грани, на самом краю, за которым уже ничего нет — ни жизни, ни смерти, только бесконечная, серая пустота.
Он открыл глаза. Веки казались свинцовыми, и каждый раз, когда он моргал, ему казалось, что он теряет ещё одну секунду своей жизни. Песок. Он был везде — в ушах, под ногтями, на языке, прилипший к пересохшим губам, проникший в лёгкие, смешавшийся с кровью, которая запеклась на виске. Он попытался сглотнуть, но горло было сухим, как старая кость, и он почувствовал, как песок скребёт по стенкам пищевода, вызывая спазмы, от которых его тело содрогнулось. Он понял, что не пил, возможно, несколько дней. Его организм был обезвожен до предела, и только какая-то неведомая сила, может быть, сама пустошь, не давала ему умереть.
Небо над ним было не обычным — не привычным голубым, не дождливым, даже не серым. Оно было ржавым, как старый лист железа, пролежавший в солёной воде десятилетия. Этот цвет — цвет патины, цвет распада — был символом мира, в который он очнулся. Мира, который уже не ждал спасения. Мира, который научился жить без надежды и, возможно, именно поэтому выжил. Облака — если их можно было так назвать — висели неподвижно, как старые, грязные тряпки, забытые на верёвке. Они не двигались. В этом мире даже ветер, казалось, потерял свою силу. Было тихо. Слишком тихо. Ни птиц, ни насекомых, ни шума машин — только песок, который медленно, но верно, погребал под собой всё, что осталось от старого мира.
Две луны висели на небесном своде. Одна — настоящая, серая, изрытая кратерами, равнодушная к человеческой судьбе. Она был такой же холодной и отстранённой, как и всё, что осталось от старого мира. Она не давала света, только тусклое, болезненное свечение, которое делало тени длинными и угловатыми, превращая каждый камень в нечто зловещее. Вторая — искусственная, осколок орбитальной станции, когда-то бывшей гордостью цивилизации, а теперь превратившейся в памятник собственной дерзости. Она висела наклонно, словно готовилась рухнуть при первом же порыве ветра, и этот образ — падающей луны, медленно, неизбежно, грациозно — казался ему невероятно точной метафорой всего, что осталось от человечества. Мы были горды, мы были умны, мы создали небеса, а потом мы упали. И теперь мы лежим в песке.
