Картонная пышка и «Могу я войти?»
Дождь шёл так, будто кто-то наверху опрокинул целое море.
Он барабанил по жестяному козырьку мелко-мелко, и весь мир за окном растворился в воде. Буквы на вывеске — «ПЫШЕЧНАЯ “У ВАЛИ”» — расплылись жёлтыми кляксами в лужах на асфальте.
Прохожих не было.
Валя сидела за кассой и пыталась впихнуть очередной счёт в переполненный ящик. Он пружинил и выплюнул квитанции прямо на пол. Валя вздохнула. Возможно, у бумаг там целая семейная жизнь. Счёт за электричество женится на квитанции за воду. Рождаются маленькие налоговые уведомления.
За спиной глухо гудел холодильник. Уже третью неделю. Валя теперь здоровалась с ним по утрам, как с соседом по коммуналке: «Ну что, опять ворчишь?»
На кухне стоял тестомес «Богатырь-2000». Когда-то Валя гладила его перед каждым замесом. Теперь он скрипел и выплёвывал тесто комками. Валя подозревала заговор между ним и холодильником.
Она почесала переносицу, оставив белый след. Мука въелась в складки фартука, осела на ботинках. На указательном пальце — пластырь от ожога. Из растрепанного пучка торчал карандаш, который она засунула туда утром и забыла.
На витрине под стеклянным колпаком лежали тринадцать пышек. Вчерашние. Или позавчерашние — Валя не помнила. Они выглядели грустно, как будто уже пришли на праздник, а его вдруг отменили без предупреждения.
Валя достала телефон и набрала подругу.
Её голос прозвучал ровно и пусто:
— Алло, Свет, это я… Слушай, я закрываюсь. Совсем. Завтра.
Она говорила подруге, но на самом деле — себе.
— Да, серьёзно. Тестомесу пора на пенсию, клиентов ноль, крыша течёт. Нет, не плачу. Ладно, потом поговорим.
Она посмотрела на своё отражение в тёмном стекле: пучок покосился, прядь белая от муки, фартук серо-розовый.
«Хозяйка года, — подумала Валя. — Премию давать пора. За стойкость».
«Завтра повешу табличку «Закрыто». И пойду работать сторожем на маяк».
Она потянулась выключить свет.
Звякнул колокольчик над дверью.
Маленький, латунный, с трещинкой на боку, он давно не звонил «дзинь!», а только «дрынь», как будто ему самому было лень стараться.
Дверь скрипнула, и в пышечную шагнула невысокая фигура.
Очень невысокая.
Валя подумала: ребёнок. Потом: нет, не ребёнок, дети не ходят одни в девять вечера в ливень. Потом: а может, и ребёнок, кто их нынче разберёт.
Фигура была в огромном чёрном худи. Огромном — словно его сняли с кого-то втрое крупнее. Худи свисало почти до пола. Рукава прятали руки. На капюшоне торчали два мягких треугольных ушка. Кошачьи.
С его крошечных потёртых ботинок натекала вода.
