ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СЕЗОН ПОЖАРОВ. Глава 1. Намакарана
В Патне жара начиналась раньше солнца.
В шесть утра на балконе было тридцать два. Виктор посмотрел в телефон, не поверил и посмотрел ещё раз. Внизу женщина в выгоревшем зелёном сари мела двор метлой без черенка, согнувшись пополам, и пыль, которую она гнала к воротам, тут же оседала обратно. За оградой сигналили мотороллеры. На проводе сидела ворона и разглядывала Виктора одним глазом.
Провода он изучал со вчерашнего вечера, с той минуты, как такси из аэропорта свернуло с проспекта в квартал. Они шли от столба к столбу пучками, по двадцать и по тридцать, провисали петлями, ныряли в окна, а на каждом столбе гроздьями висели счётчики, скрутки и что-то, обмотанное изолентой в несколько слоёв. На ближнем столбе он насчитал одиннадцать счётчиков. Двадцать лет в пожарной охране приучают смотреть на такое одним способом: откуда пойдёт огонь и как быстро.
— Витя, ты опять считаешь.
Таня стояла в дверях балкона с сыном на руках, с мокрыми после душа волосами, и улыбалась так же, как в детстве, когда ловила его на чём-нибудь.
— Одиннадцать счётчиков на одном столбе.
— Здесь все так живут. Пойдём, пандит пришёл.
Пандитом здесь звали жреца, который ведёт обряд. Таня объясняла вчера на кухне, пока свекровь не слышала, и объясняла медленно, как когда-то объясняла русские падежи своим индийским студентам в Твери. Сегодня двенадцатый день после родов. Мать и ребёнок выходят из затворничества, мальчику дают имя. Обряд называется намкаран, по-книжному намакарана. Пандит разожжёт маленький огонь для подношений, Амит напишет имя на рисе и шепнёт его сыну на ухо, потом придут гости. А вечером Виктор подарит ребёнку серебро.
— Почему я? — спросил он вчера.
— Потому что ты мой брат. Здесь родня матери дарит ребёнку серебро: браслетики на ручки, на ножки. — Таня поправила на сыне пелёнку. — У меня, Витя, кроме тебя, родни нет.
Возразить было нечего. Отец умер в тот год, когда Виктор пришёл в часть, мама — когда Таня уже жила здесь, и больше Сазоновых не осталось.
— И ещё, — сказала Таня. — Здесь ты называешься мама.
— Кто?
— Мама. Брат матери — мама. Так что привыкай, мама.
Он засмеялся, и она засмеялась тоже, а потом сунула ему в руки свёрток, и смеяться стало некогда. Племяннику было двенадцать дней. Виктор держал его второй раз в жизни и опять не знал, куда девать локти. Свёрток был горячий, тяжелее, чем казался, и пах молоком.
*
Обряд устроили в большой комнате, сдвинув диван к стене. Виктора с утра нарядили в курту — длинную белую рубаху без воротника, подарок свекрови, — и он сидел в ней поверх джинсов, как в больничном халате.
