Утро начиналось с цифры.
Не с солнца, не с запаха кофе, не с чьего-го голоса. С цифры. Он открывал глаза, и мозг, ещё не проснувшись до конца, уже подбрасывал: сколько отчётов не сдано, сколько строк в таблице осталось незаполненными, сколько писем не прочитаны. Цифры. Первые, кто с ним разговаривал каждый день. И последние, кто замолкал ночью.
Он вставал. Шёл в ванную. Вода из крана — тёплая, потом горячая, потом снова тёплая. Тридцать секунд. Каждый раз. Зеркало. Лицо, которое он видел так долго, что перестал замечать. Глаза, которые смотрят, но не видят. Рот, который ест, но не чувствует вкус. Он чистил зубы. Две минуты. Шёл на кухню.
Кофе. Потому что нужно было что-то держать в руках, пока сидишь перед окном и смотришь на двор, в котором ничего не меняется. Та же машина. То же дерево. Та же женщина с собакой, которая поворачивает налево.
Он допивал. Мыл кружку. Шёл на работу.
Офис был серый. Не в смысле цвета — стены были белые, столы светлые, мониторы яркие. Серый был воздух. Серые были голоса. Серые были лица коллег, которых он видел каждый день и не мог вспомнить, как зовут половину из них. Кто-то здоровался. Он отвечал. Кто-то спрашивал, как дела. Он говорил: «Нормально». Самая честная характеристика его жизни.
Цифры. Таблицы. Отчёты. Колонки складывались в столбцы, столбцы в сводки, сводки в презентации, которые кто-то посмотрит три минуты и забудет. Он делал это хорошо. Аккуратно. Без ошибок. Начальство хвалило. Коллеги не замечали. Он не замечал, что его не замечают.
Иногда, очень редко, между третьей и четвёртой таблицей, он поднимал голову. Смотрел в окно. И видел что-то, что не вписывалось. Вывеску нового кафе. Чей-то логотип. Объявление: «Открыт набор на курс по запуску своего дела». И внутри что-то дёргалось. Как старая мышца, которую давно не напрягали.
Когда-то у него была папка. Синяя. Потрёпанная. В ней — наброски. Идея. Название. Чёрт-знает-что ещё, что он записывал по ночам, когда не мог уснуть. Он хотел своё. Маленькое. Своё. Не это. Не колонки. Не сводки. Своё.
Папка лежала в нижнем ящике стола. Третий год. Может, четвёртый. Он не открывал её. Не потому что забыл. А потому что помнил. И помнил, как решил, что не сейчас, что сложно, что не время, что потом, и как это «потом» растянулось, размылось, стало сначала «может быть, в следующем месяце», потом «когда будет полегче», потом «когда-нибудь», а потом перестало быть даже словом и стало просто пустым местом, куда он больше не смотрел, потому что там лежал не проект, а человек, которым он не стал, и открывать ящик значило увидеть этого человека, живого, с набросками и названием и верой, и понять, что он мёртв уже давно, и не он его убил, а каждый день, в котором он говорил «завтра».
