Часть первая: Утро, которое пахнет мятой
Рафаэль проснулся от того, что солнце поцеловало его в переносицу.
Это был не резкий, будящий удар жёлтого света, а долгий, нежный поцелуй сквозь тонкую занавеску — льняную, цвета топлёного молока, которую он повесил сам два года назад и с тех пор ни разу не гладил. Складки на ней застыли, как складки на юбке статуи, и свет просачивался сквозь них полосами — тёплыми, чуть золотистыми, похожими на те полоски, которые оставляет палочка корицы в чашке с капучино.
Раф не открыл глаза сразу. Он лежал на спине, раскинув руки в стороны, как морская звезда, которую выбросило на берег, но она не жалеет об этом. Простыня сбилась в узел где-то в районе коленей — он всегда так спал, словно боролся с ней во сне и проигрывал. Второе одеяло — клетчатое, шерстяное, бабушкино — валялось на полу, и из-под его края выглядывал носок. Один. Второй, видимо, закатился под кровать.
В комнате пахло сухими травами. На тумбочке стояла кружка с остывшим ромашковым чаем — он заварил его вчера перед сном, сделал два глотка и забыл. Поверхность чая покрылась тонкой блестящей плёнкой, как лёд на луже в ноябре. Рядом лежала раскрытая книга — сборник стихов Анненского, которого Раф читал по одной строчке в день, потому что больше не вмещала душа. Закладкой служил старый билет на электричку: «Симферополь — Джанкой», 2019 год. Он никогда не был в Крыму. Билет нашёл на улице и подобрал, потому что бумага была красивой — с водяными знаками, похожими на облака.
Ровно в семь часов, как по расписанию, соседка снизу включила кофемашину. Раф знал эту женщину только по звукам: она носила тяжёлые браслеты, которые звенели, когда она мыла посуду, говорила по телефону на итальянском (или румынском? — он так и не понял) и каждое утро делала кофе с пенкой. Гул машины пробивался сквозь половицы, смешиваясь с шумом первых машин за окном и далёким лаем собаки — не его, чужой, с соседнего двора.
— Пять минут, — прошептал Раф в подушку. — Ещё пять.
Подушка пахла лавандовым саше, которое ему подарила продавщица в магазинчике с восточными сладостями. Он зашёл туда за рахат-лукумом, а вышел с мешочком сухой лаванды и историей о том, что «молодым людям тоже нужно спокойствие». Ему было тогда девятнадцать. Он чувствовал себя стариком.
Вихрь, его пёс, спал в ногах, свернувшись калачом. Огромный рыжий комок шерсти с ушами-лопухами посапывал так громко, что создавалось впечатление, будто в комнате работает маленькая бензопила. Иногда его лапы дёргались — он гнался за кем-то во сне. Иногда вздыхал, как уставший философ.
