Три месяца — это не срок. Это просто слово, которое ничего не значит, пока не начнёшь считать дни.
Я считала. Каждое утро, открывая глаза в сером предрассветном полумраке, я говорила себе: «Сегодня он вернётся». А вечером, поворачивая ключ в замке — два сухих щелчка, которые в пустой квартире всегда звучали как выстрелы, — понимала: не сегодня. И так сто двадцать два раза. Сто двадцать два утра надежды. Сто двадцать два вечера глухого, свинцового разочарования, оседающего на дно желудка.
Я научилась различать оттенки этой тишины. Утренняя была другой — тонкой, звенящей, как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть от любого шороха. Вечерняя — густой, вязкой, она заполняла комнаты, как вода трюм, и я ходила по квартире, раздвигая её руками. Иногда мне казалось, что я слышу его шаги на лестнице, и я замирала с ключом в руке, прислушиваясь так, что начинало звенеть в ушах. Это длилось секунды. Потом приходило понимание: соседи. Или ветер. Или просто моё собственное сердце, которое стучало слишком громко, чтобы я могла отличить его от чужих шагов.
В полиции мне сказали: «Он пропал без вести. Это не значит, что он мёртв. Но и не значит, что он вернётся». Капитан за столом говорил это, не отрывая взгляда от монитора, где кто-то в очередной раз выигрывал в «Косынку». Я кивнула, взяла бумажку с номером дела — казённый, сероватый квиток, пахнущий пылью и канцелярией, — и вышла. Бумажка до сих пор лежит в ящике стола, под стопкой мёртвых кредитных квитанций. Я перечитывала её так часто, что выучила наизусть — все эти казённые формулировки, сухие, как прошлогодняя листва. «Принято заявление», «проводятся мероприятия», «при наличии информации». Я знала её наизусть, но всё равно доставала и перечитывала, будто там могло появиться что-то новое, будто буквы могли перестроиться в другой смысл, если смотреть на них достаточно долго. Они не перестраивались. Они оставались такими же мёртвыми, как и в первый день.
Три месяца я жила одна в квартире, где каждая вещь помнила его, дышала им. Его кружка — толстостенная, с выщербленным краем — стояла на полке в сушке, я не мыла её изнутри, боясь смыть невидимый след его губ. Я так и не убрала его старую куртку из прихожей — тяжёлую, пропахшую улицей и его одеколоном. Она висела на своём крючке, как обещание. Я будто заморозила время, надеясь, что если ничего не менять, не нарушать этот хрупкий порядок, он вернётся в ту же точку, из которой ушёл, просто нажав на паузу. Я не стелила нашу общую сторону кровати, оставляя её пустой и идеально ровной, как в номере отеля.
