* * *
Кириан проснулся от запаха гари.
Он лежал с закрытыми глазами и считал. Этому его научил отец, когда он, ещё ребёнком, впервые проснулся от ночного кошмара и не мог понять, где сон, а где явь. Отец нашёл его на рассвете, забившегося в угол между кроватью и стеной, с мокрыми от слёз щеками.
— Когда не знаешь, что делать, — сказал тогда отец, опускаясь перед ним на колени, — считай. Раз — вдох. Два — выдох. Три — подумай, что ты чувствуешь. К тому времени, как досчитаешь до десяти, мир встанет на место.
Кириан тогда поверил. И теперь каждое утро начиналось с ритуала.
Раз — ветер с востока. Сквозняк пробирается сквозь щели в ставнях, касается лица. Ставни рассохлись ещё до его рождения, отец всё собирался починить их, но никогда не находил времени. «Завтра», — говорил он, и это «завтра» постоянно откладывалось. Восточный ветер в Асфрагосе приносит запах соли с далёкого моря, о котором Кириан читал в книгах, но никогда не видел. Отец говорил, море там, за Горным Кольцом, — такое же серое, как небо, и волны бьются о скалы, а брызги летят выше домов. Но сегодня соль смешивается с гарью. Если бы горел чей-то дом на Рыночной улице, ветер был бы северным. Если бы пожар случился в кузнечном квартале — западным.
Два — запах. Слабый, едкий, как палёная шерсть. Так пахнет, когда горит одержимый. Отец говорил: этот запах невозможно забыть — смесь горелой плоти, Тумана и чего-то ещё, чему нет названия. Чего-то, что не принадлежит этому миру. «Когда человек умирает в таком состоянии, — объяснял отец, — смрад остаётся надолго. Иногда недели. Иногда годы. Потому что это не запах».
Кириан помнил этот запах с детства. Однажды отца вызвали к Восточным Воротам — там сжигали одержимого, убившего троих стражников. Отец взял Кириана с собой.
— Ты должен знать, с чем мы боремся, — сказал он тогда. — Нельзя победить врага, которого не знаёшь.
Кириану было восемь. Он помнил чёрный дым над костром — жирный, маслянистый, он не рассеивался, а оседал на землю, как туман, оставаясь в воздухе на долгие часы после того, как пламя погасло. Помнил крик — нечеловеческий, двойной, кричали сразу двое: человек и дух внутри него. Один голос молил о пощаде, другой рычал, проклиная всё живое. Помнил запах, въевшийся в одежду, в волосы, в кожу. Дома отец выстирал рубашку трижды, но всё равно её пришлось выбросить — запах не выводился.
И теперь этот запах снова здесь.
Три — такой запах бывает, когда горит одержимый.
Кириан открыл глаза.
Потолок. Серый камень с тонкой трещиной, похожей на русло пересохшей реки. Он смотрел на эту трещину шестнадцать лет каждое утро. Ребёнком он представлял, что по ней плывут корабли. Что там, за этой трещиной, течёт невидимая река, соединяющая его комнату с морем. Он даже дал ей имя — Асфар, в честь реки, на которой стоял их город. Теперь он просто проверял, не разрослась ли трещина за ночь. Отец говорил, старые дома дышат — трещины то расширяются, то сужаются от влажности и времени года. Эта трещина не менялась много лет. Часть его мира — неизменная, как восход солнца, как запах трав из лазарета, как голос отца, зовущий его вниз.
