Я отправляюсь вслед за фантомами. Там меня снова будут ждать и Лес, и отец. Не знаю, как долго еще продержатся жестянщики – мне всё равно. Я хочу отдохнуть. Я очень устал.
Дни сыпались словно песчинки в часах, но я прекрасно помню, как это началось. Люмос – наше искусственное солнце – поднимался как раскалённая игла, вышивая холодную синюю зарю на изнанке купола нашего корабля. Вместе с его светом пришёл тёплый ветер, и Мюрк, устроившись у меня на плече, подставлял ему свою мордочку, вдыхая редкое тепло.ч
Мы с отцом молчаливо осматривали Лес. Отец говорил, что именно жизненная сила Леса создает невидимый экобарьер, защищающий корабль от Пустоты, которая захватывает и разрушает его снаружи, растворяя обшивку атом за атомом, целыми кусками, словно ржавчина. Поэтому мы – хранители – должны были спасти и защитить его.
Деревья торчали из песка как одинокие стражи. Одни умирали, другие просто не терпели соседей. От них доносился неизменный запах гнилости и озона. Колючие ветви шевелились, а тощи – тонкие лианоподобные отростки – непрерывно шарили вокруг в поисках сгущателей, не разбирая, кто свой, кто чужой. Чтобы они не впивались, приходилось надевать защитные накидки.
Отец выбрал дерево, отмеченное красным флажком. Такие деревья уже умирают. Чтобы восстановить красное, нужно молиться как минимум день, то есть отдать ему десять тысяч выдохов пневмы – своей жизненной силы – но деревьев в лесу сотни, и всем нужна помощь. Мы делали всё, что было в наших силах.
Я пробрался к “синему” и приложил ладони. Кора дрожала под руками, пневмотоки были едва заметны – пора менять флажок на красный. Вдруг ощутил в глубине плотный холодный узел. Пульсация шла не в такт – отдавала в мизинец, а должна была в большой палец. Я сделал крошечный надрез ножичком-шпателем. Внутри прятался клубок серого мха – паразит. Они проедают каналы и питаются утечками пневмы, сшивая их себе. Я достал стальной крюк, запаянный на конце, аккуратно зацепил за клубок и дёрнул. На песок упал комок, похожий на сгусток мокрой проволоки; в нём искрили крошечные капли. Запахло озоном – так пахнет свежая пневма. Я приложил патч-повязку из реген-ткани к дереву – она впитала сочащуюся пневму и закрылась, как мокрая губка.
Сейчас я понимаю: Лес медленно умирал всегда, сколько я себя помню. Но тогда верилось: еще чуть-чуть – и мы с отцом вылечим его, сменим все флажки на зеленые. Он зацветет – и заживем.
Я хотел показать паразита отцу, но он был занят. Первая требовала внимания. Она была самым главным деревом, матерью всех деревьев, и мы заботились о ней больше чем о себе самих. В этот раз тревога на лице отца заставила меня вздрогнуть.
