Глава 1. Перо и
одна очень неудобная примета
Утро началось с того, что Марья уронила прялку на ногу.
— Ай! — вскрикнула она, подпрыгнув и тут же прикусив язык: бабушка строго-настрого запрещала ругаться до первого петуха. А петуха всё не было слышно. И это уже само по себе было дурной приметой.
Марья вздохнула, потёрла ушибленный палец и, чтобы соблюсти приличия, пробормотала:
— Прости, батюшка домовой, не со зла. Просто я сегодня с левой ноги встала, а это, как известно, хуже любой порчи.
Тишина в избе была такой густой, что слышно было, как в углу шуршит мышь, будто старательно делает вид, что её тут нет. А потом прялка, лежавшая на полу, вдруг сама собой чуть-чуть подползла ближе к лавке — ровно настолько, чтобы Марье оставалось только наклониться и подхватить её.
— Спасибо, — буркнула Марья, усаживаясь. — Хоть кто-то тут меня понимает.
Она взялась за веретено, но крутилось оно как-то лениво, будто не хотело работать. Марья покосилась на окно: за мутным стеклом висел густой туман, стелился по огороду, цеплялся за плетень и будто нарочно не хотел рассеиваться. Он был такой плотный, что даже петушиный крик сквозь него не пробился бы, даже если бы петух вдруг решил прокричать не один раз, а все двенадцать, как на ярмарке.
— Ну, хоть бы один день без примет, — снова пробормотала Марья. — Хоть бы просто день. Без знамений, без пророчеств, без «а я же говорила».
Не успела она это сказать, как в щель между брёвнами влетело перо. Не гусиное, не лебединое — золотое, с прожилками, будто внутри у него текла живая искра. Оно кружилось в воздухе, как упрямый мотылёк, который не хочет садиться, и наконец опустилось прямо на клубок шерсти, будто решило: «Вот тут я и буду жить».
Марья замерла.
— Это что ещё за шутки? — строго спросила она, будто перо могло ответить.
Перо не ответило. Но зато в избе вдруг стало слышно, как трещит половица, как шуршит за печкой мышь и как где-то далеко, в лесу, кто-то тихо смеётся — не по-доброму, а так, будто знает что-то, чего не знает Марья. И от этого смеха у неё по спине пробежал неприятный холодок, который она тут же попыталась прогнать привычным ворчанием:
— Да ладно, это просто ветер. Или леший чихнул. Или вообще ничего.
Но перо на клубке слегка дрогнуло, будто в ответ на её слова, и прожилки в нём на миг вспыхнули тусклым светом, как угли в остывающей печи.
В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появилась бабка Лукерья, местная знахарка и главный источник всех новостей в селе. Она влетела, как вихрь, с таким видом, будто знала всё на свете — и даже то, что Марья только что подумала про лешего.
