Кружка падала со стола, и Костя поймал её, не глядя.
Раньше, чем подумал. Раньше, чем повернул голову. Пальцы сложились в воздухе сами и приняли тёплую тяжесть; кофе плеснул через край, обжёг кисть. А он уже смотрел в другую сторону — на провод, который вытягивал из распахнутого щитка, — и руку с кружкой держал отдельно от себя, как чужую.
— Во даёт, — сказал хозяин квартиры. Мужик в майке, с лицом человека, у которого с утра всё валится из рук в самом прямом смысле. — Реакция, а? Спортсмен бывший?
Костя поставил кружку на стол. Кофе он не пил. Ловить тоже больше не любил — просто руки не спрашивали разрешения.
— Спасатель, — сказал он. — МЧС.
— А-а. — Мужик кивнул, будто это всё объясняло. Будто реакция выдаётся вместе с формой, в одном комплекте с карабинами и страховочной системой.
Газом не пахло. Пахло пригоревшей кашей — её и засекли соседи, добрые люди, набрали ноль-один, и вот два человека в полной выкладке стояли посреди чужой кухни и слушали, как тикает остывающая плита. Гриша уже сматывал газоанализатор, насвистывая что-то сквозь зубы. Свист у него был всегда один и тот же, привязчивый, без начала и конца, — Костя давно перестал его слышать, как перестают слышать собственное сердце.
— Чисто, — сказал Гриша. — Можно жить.
Они спустились. Лестница, двор, машина у бордюра с тихо работающим двигателем. Обычное утро. Город уже встал на ноги и шёл по своим делам: троллейбусы, кофейные стаканы, женщина с двумя пакетами, велокурьер. Над всем этим, за рекой, поднималась башня.
Башню Костя старался не разглядывать, как не разглядывают то, что слишком большое, чтобы поместиться в один взгляд. Серый ствол, уходящий в небо, опоясанный кольцами — не то антенн, не то ребёр. «Грааль». Так её называли в новостях, с придыханием: управляемая гравитация, конец энергетического тупика, новая космонавтика, прорыв десятилетия. На неё показывали пальцем экскурсоводы. Под ней фотографировались.
Башня гудела.
Звук был на самой границе — ниже того, что ухо считает звуком. Его не слышали, его чувствовали зубами, грудиной, мелкими костями запястий. Костя ловил его иногда по ночам, когда не спал, и думал, что это в нём что-то гудит, а не снаружи. Сейчас, на дворе, при солнце, гул был ровный, как у трансформаторной будки. Привычный. Город под ним жил и не вздрагивал.
— Костян. — Гриша захлопнул заднюю дверь, обошёл машину, навалился локтями на крышу. — Ты вообще меня слышишь, когда я с тобой говорю? Или так, для красоты сижу рядом?
— Слышу.
— Тогда ответь. Суббота. Лёшка играет, финал у них, городской. — Гриша смотрел через крышу прямо, не отпуская. — Он спрашивал, придёшь ли. Конкретно тебя спрашивал, не меня.
