Пролог. Перепекание судьбы
Ночь выла сотнями голодных навьих глоток.
Метель на пограничном капище свирепствовала так, что вековые сосны гнулись к самой земле, с треском ломая обледеневшие сучья. Белый, сухой снег засыпал древние валуны, но в самом центре каменного кольца земля оставалась черной, выжженной. Там, посреди ритуального круга, на коленях стоял двенадцатилетний мальчик.
Дан задыхался. Ледяной ветер забивался в рот, но страшнее был холод, который поднимался изнутри — прямо от сердца. Его колотило, пальцы намертво скрючились, а по тонким детским предплечьям, прорывая кожу, медленно, с шипением выползали первые черные навьи руны. Мальчик кричал, но буря безжалостно глушила его тонкий голосок.
Над ним, широко раскинув руки, высился дед — старый пограничный князь-колдун. Его седая борода развевалась, а в глазах, залитых безумным чернильным светом, отражалось багровое зарево. Вокруг капища уже смыкалось кольцо: из метели бесшумно выплывали тяжелые, окованные ржавым железом мороки Всеслава. Кощеев прислужник пришел забрать последнего преемника Хранителей.
— Мой род! Моя кровь! — громовой, надорванный заговором голос старика перекрывал рев бури. — Владыка Черного Солнца, услышь! Пекло глубокое, прими дань! Забирай души пращуров, забирай покой ушедших, но выкупи его! Перепеки судьбу мальчишки!
Старик занес над головой Дана ритуальный нож из темного болотного железа. Мужики Всеслава сделали шаг вперед, занося топоры, но опоздали.
Князь-колдун с диким выдохом вонзил клинок в землю у ног внука.
Земля под капищем утробно ухнула. Черный, клубящийся туман Нави хлынул из трещин, сбивая наступающих мороков с ног. Но плата была страшной. Яра увидела бы это как обрыв сотен серебряных нитей: в один миг тени всех ушедших предков Дана, державших оборону границ, были втянуты в бездну, сгорая ради одной-единственной жизни смертного ребенка.
Дан выгнулся дугой, его грудь неестественно высоко поднялась. От невыносимого магического жара и хлынувшей в кровь некромантской силы из его рта вырвался истошный, нечеловеческий крик. И в этот самый миг от его груди с хрустальным звоном оторвалась маленькая, золотая, невероятно теплая искра.
Его человеческая душа. Его способность чувствовать тепло, радоваться и любить. Навь выталкивала её, заменяя вечным, леденящим прахом. Золотое пламя испуганно затрепетало в морозном воздухе, готовое навсегда раствориться в метели. Дан медленно оседал на замерзающий мох, его серые глаза стремительно затягивались мертвой чернильной тьмой.
— Не бывать тому! Не отдам Нави дитя целиком! — из чащи, прорывая обережный круг, выскочила Баба Злата.
