Дитя. Открой глаза. Очнись от сна веков.
Голос пришёл из глубины черепа, и вместе с ним пришёл вкус молока: тёплого, с тонкой сладкой плёнкой, как в глиняной чаше у очага зимним утром, когда жена вставала доить коз раньше рассвета, и оставляла молоко в тепле до моего пробуждения. По этому вкусу я понял: ритуал окончен. Меня собрали обратно. Я больше не был мёртв.
Я открыл глаза — точнее, то, что у меня было вместо них: подушечки льна, пропитанные смолой, с магическими формулами поверх пустой кости. Ритуал требовал жертв, и мирское зрение было среди них одной из меньших. Взамен мне даровали видение ка и душ. Оно служило цели лучше плоти глазного яблока.
Зал был залит чужим светом — ровной белизной без видимого источника. Сквозь резь в затылке я увидел бледные гладкие стены, много стекла — выше человеческого роста, чище любого сосуда из сидонских мастерских, — и людей. Ни один из них не стоял на коленях.
Это было второе, что я отметил.
Жрец Тота, восставший из саркофага по слову Тота, поднял веки — и не нашёл вокруг ни одного склонённого хребта. Маат была нарушена. Нарушение лежало на полу, стояло в стенах, висело в ровном чужом воздухе. В первое мгновение я не понял, на кого обращать гнев; понял только, что гнев положен. Дом без хозяина, в котором собаки ходят по столу. Я знал такие слова со пятой ступени Дома Жизни — не думая, что однажды увижу их во плоти.
И тогда я увидел его.
Молодой мужчина стоял в трёх шагах от моего саркофага, вжав затылок в стекло. В правой руке у него была глянцевая скрижаль; он дёргал её то к себе, то ко мне, не убирая большого пальца с впадинки на боку. В левой — глиняный кувшин моего храма, расколотый по венчику, с молочным следом на изломе. Двое в одинаковой тёмной одежде ломали ему руки за спину. Третий держал у его виска чёрный предмет. От предмета пахло горячим металлом и незнакомой гарью.
Они держали моего носителя ритуала. Они угрожали оружием тому, чья рука разорвала печать на моей гробнице по слову Тота.
Гнев пришёл одной волной — без сверки, без формулы, без запретов на поспешность, что лежат у нас в Доме Жизни между намерением и действием. Я не вспомнил ни одного из них.
Лён, в семь слоёв укрытый поверх моего тела, тронулся.
Иероглифы Книги Мёртвых, нанесённые на нижний слой кистью моего сына в ночь перед погребением, отозвались на одно моё намерение, не дожидаясь формулы. Действие отстало от мысли на полудыхание — ткань со знаками слушалась так же, как рука. Ленты развернулись по щиколоткам, бёдрам, груди и вытянулись в воздух. Каждая знала, кого ищет, потому что её послал я.
