Глава 1. О том, как клиентка сожгла мой диван и что из этого вышло
Вы когда-нибудь видели, как горит диван? Не в смысле — в смысле дешёвая обивка тлеет и воняет, а в смысле — с треском, с ангельским пением и с таким жаром, будто сам Перун решил проверить, насколько хорош советский поролон в качестве жертвенного подношения?
Я видел. И скажу вам честно: диваны в огне — зрелище гипнотическое.
Меня зовут Матвей Сергеевич Одинцов. Если вы подумали, что фамилия у меня от слова «один», то ошиблись. От слова «Один». Как у того самого — с вороном на плече и с рунами в руке. Моя мать в молодости увлекалась скандинавской мифологией, и когда родился я, её супруг (мой отец, человек без фантазии, работавший бухгалтером) предложил назвать меня Иваном. Мать сказала: «Иван — это слишком просто. А у нас ребёнок будет особенным». И назвала Матвеем, что по-древнееврейски — «дар Божий», но Одином — в честь бога, который пожертвовал собой ради рун.
Так я и живу. Тридцать семь лет, из них пятнадцать — практикующий космоэнергет, прорицатель, сниматель порчи, заговоритель зубной боли и человек, который может зарядить вам кошелёк на удачу быстрее, чем вы скажете «карма».
Но в тот вечер я никого не принимал. Вернее, уже не принимал. Часы показывали десять минут одиннадцатого, приём был закончен, пиво в холодильнике остыло до кондиции «божественный нектар», а диван — мой любимый диван, купленный ещё в девяносто седьмом на барахолке, занавешенный выцветшим индийским пледом, — звал в свои объятия.
Я уже потянулся к пульту, чтобы включить телевизор (хотя какой телевизор — зомбоящик, наваждение для простых смертных, но иногда и маг хочет посмотреть новости, чтобы убедиться, что мир всё ещё стоит на месте), как в дверь позвонили.
Три коротких звонка. Пауза. Ещё три.
Это был условный знак. Только для старых клиентов.
Я вздохнул так, что, наверное, у соседей сдохла кошка, и пошёл открывать.
На пороге стояла женщина.
Знаете, есть женщины, о которых можно сказать: «ей под сорок, но выглядит хорошо». А есть те, про которых сразу понятно: они куда-то спешат, причём спешат уже лет двадцать, и всё никак не могут прибежать. Она была из вторых. Растрёпанные волосы, мешки под глазами, пальто нараспашку, хотя на дворе — начало марта, и ветер гуляет такой, что даже вороны летают задом наперёд.
— Вы Матвей? — спросила она, тяжело дыша. — Матвей Сергеевич, который всё может?
— Никто не может всё, — ответил я, чуть посторонившись. — Но я могу многое. Заходите.
Она зашла. Остановилась посреди прихожей, озираясь так, будто ожидала, что из-под ванной вылезет Бармаглот.
