Глава 1. Убийство средней тяжести с правом на апелляцию
В юриспруденции двадцать первого века самым неприятным обстоятельством считалась смерть потерпевшего: он переставал являться на заседания, не мог уточнить показания и вообще вёл себя крайне неконструктивно. В веке двадцать втором проблема развернулась ровно на сто восемьдесят градусов. Теперь потерпевшие по делам об умышленном убийстве являлись в суд лично, в свежих сорочках, с термокружками миндального латте в руках, и первые сорок минут слушаний обычно уходили на то, чтобы удержать их от попытки дать показания одновременно со своим убийцей.
— Ваша честь, я протестую! — звонко выкрикнул потерпевший Бруно Кастеллани, вскакивая со скамьи гражданских истцов во Втором муниципальном трибунале Женевы-Нова. — Подсудимый лжёт! Когда он перебросил меня через перила террасы на восемьдесят четвёртом этаже, в его глазах не было никакого «состояния внезапного аффекта»! Во второй раз — возможно, там он хотя бы извинился перед тем, как пнуть меня под колено. Но в третьем черновике он специально сверился с наручным хронометром, чтобы убедиться, что до пятнадцатиминутного чекпойнта остаётся достаточно времени на полёт до тротуара!
Судья Клара Мейер устало потёрла переносицу под оправой поляризационных очков и посмотрела на защитника.
Марк Левин сидел за столом защиты с видом человека, который ещё в девять утра понял про человеческую природу всё, что требовалось, а к одиннадцати тридцати заскучал от повторов. На его лацкане тускло поблёскивал серебряный значок Коллегии сослагательных поверенных — миниатюрные весы Фемиды, одна чаша которых отбрасывала тень в противоположную от источника света сторону.
— Господин Левин, — сухо произнесла судья Мейер, — у защиты есть что возразить по существу третьего эпизода дефенестрации? Или ваш доверитель и дальше намерен утверждать, что трижды подряд выбросил своего старшего партнёра по хедж-фонду с крыши ресторана «Панорама» исключительно в рамках стресс-тестирования корпоративной лояльности?
Марк неторопливо поднялся, застегнул верхнюю пуговицу тёмно-серого пиджака и повернулся лицом к залу.
Ему было тридцать девять лет, из которых первые двенадцать взрослой жизни он отдал экспериментальной квантовой метрологии в Институте Причинности, а оставшиеся девять — разгребанию юридических последствий того, что его бывшие коллеги-физики подарили человечеству. Смена профессии далась ему легко: после уравнений нелинейной декогеренции вакуума Уголовно-процессуальный кодекс Швейцарской конфедерации казался детской книжкой с картинками, хотя и написанной людьми с явным расстройством причинно-следственного мышления.
