Рин казалось, что она умерла. Голову разрывало от яростной боли, будто кто-то вколачивал тысячу гвоздей. Дышать было тяжело. Да еще в ушах звенело от оглушительного грохота колёс. Рин попыталась открыть глаза, но увидела лишь цветные пятна на ярком свете.
Вдобавок её тело швыряло из стороны в сторону, будто повозка неслась по камням. Муне, пусть эта дорога ведёт к обрыву, чтобы можно было слететь вниз и умереть!
Сморщившись от боли, Рин опёрлась руками о влажный пол и натужно приподнялась. Ей казалось, что сидя трясти будет меньше, но стало только хуже. Она медленно приходила в себя, и звуки набирали громкость. К стуку колёс и скрипу повозки прибавился новый. Рядом кто-то плакал навзрыд. Горестные всхлипы казались тише грохота колёс и шума дождя, но отзывались мучительнее всего. Пытаясь успокоиться, Рин заставила себя дышать медленнее. Затхлый воздух не приносил облегчения. Из последних сил она осторожно согнула локти и снова легла.
Муне! Просто убейте меня, убейте прямо сейчас.
Боль накрывала с головой. Где Мяун? Нашёл ли он Дарку? Неужели артефакт не сработал, и и все её страдания напрасны?
Рин набрала воздуха, чтобы позвать на помощь, но не смогла издать ни звука. Горло обожгло. Её проглотила тьма.
Очнулась она или нет, Рин не понимала. Но когда звуки вернулись, боль в голове немного отступила. Она приоткрыла глаза и уставилась перед собой на размытые тени в ярком свете. Всё остальное оставалось тёмным. Смотреть на источник света она не могла и перекатилась на спину. Пол дёрнулся и подбросил её, а когда она рухнула обратно, из неё словно вышибло последний воздух.
Проклятый Мяун!
Пусть горит в Инферно!
Мысли путались, но одно она помнила: Мяун. И Рин была совершенно уверена, что он пытался её убить. Всё, что она сейчас чувствовала, случилось по его вине. Всё из-за него и его проклятого артефакта. Она всегда знала, что доверять ему нельзя. Артефакт явно дал осечку: она понятия не имела, где Дарка. И хуже всего, ей не хотелось это знать.
Наконец она смогла сосредоточиться и осмотрелась. Потолок висел на расстоянии вытянутой руки, сколоченный из грубых досок, по краям которых ещё виднелась кора. Доски лежали вплотную, с тонкими щелями между ними. Там собиралась вода. Капли набухали, скатывались по наклонной, стекали по стенам.
С хриплым стоном Рин высвободила руку и потянулась к потолку, чтобы потрогать дерево и замерла. Ее рука. Вся в царапинах и синяках и кожа бледнее, чем обычно. На запястье браслеты. Дешёвые, набранные из бусин, такие Рин в здравом уме никогда бы не надела. Но где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что она их узнаёт.
