Храм Семерых Ликов. Сорок лет назад.
Она пришла в храм, когда ей было двенадцать.
Не сама пришла – её принесли. Завёрнутую в мешковину, с кляпом во рту и связанными руками. Её отец продал её храму за три серебряные монеты и мешок овса. В тот год в долине Ильма был голод, и люди продавали всё, что можно продать: скот, землю, детей.
Жрица, принявшая девочку, была старой. Её лицо напоминало печёное яблоко – сморщенное, с глубокими трещинами морщин, но глаза оставались молодыми. Слишком молодыми. В них не было ни усталости, ни жестокости, ни даже сострадания. Только счёт. Холодный, безличный счёт.
– Как тебя зовут? – спросила жрица.
Девочка молчала. Кляп вынули, но слова застряли в горле. Она смотрела на каменные статуи, окружавшие центральный зал. Семь лиц. Семь выражений. Одно из них – то, что смотрело в сторону, – показалось ей насмешливым.
– Имя? – повторила жрица.
– Ирена, – сказала девочка. Голос оказался чужим – слишком низким для ребёнка, слишком взрослым.
– Ирена, – жрица произнесла имя так, будто пробовала его на вкус. – Отныне ты служишь Семерым Ликам. Ты будешь мыть полы, зажигать свечи и слушать. Слушать всё. Запоминать. Ты станешь ушами храма.
– А потом? – спросила Ирена.
Жрица улыбнулась. Это была не добрая улыбка.
– А потом ты станешь глазами.
Сорок лет спустя Ирена стояла на том же месте, где когда-то стояла девочкой в мешковине. Она была старой теперь. Такой старой, какой была та первая жрица. Морщины прорезали её лицо, спина согнулась, пальцы скрючились от постоянного холода каменных полов. Но глаза оставались молодыми. Слишком молодыми.
Она смотрела на колонну в центре зала. Гладкую, чёрную, немую тысячу лет.
– Ты заговоришь сегодня, – сказала она колонне. – Я знаю.
Она ждала этого момента тридцать лет. С того дня, когда старая жрица, умирая, прошептала ей на ухо:
«Колонна заговорит, когда родится тот, кто носит молоток и корону в одной руке. Ты узнаешь его. Ты должна привести его. Ничего больше не делай. Только приведи. Выбор будет за ним».
Ирена не знала, кто этот «он». Не знала, когда придёт. Она просто ждала. Год за годом. Смотрела, как приходят и уходят послушники, как ветер стирает лица со старых фресок, как туман над Ильмом становится всё гуще. Она ждала.
Сегодня утром она проснулась с чувством, которое не испытывала уже много лет. Предчувствием.
Она вышла из храма и пошла через город. Туман расступался перед ней, как вода перед носом лодки, – не потому, что она обладала силой, а потому, что туман знал её. Сорок лет она была частью этого города, и город помнил её шаги.
