ПРАХ
Была одна набережная. Была вода, которая помнит всех.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ГОРОД БЕЗ ПАМЯТИ
Пролог. Набережная
Ночь. Четыре утра
Двадцать лет спустя дождь в этом городе кончился.
Восс думал об этом, стоя на набережной в четвёртом часу утра. Смешная мысль для последних минут, но человек не выбирает, о чём думать перед смертью, — он ещё не знал, что перед смертью, а если бы знал, думал бы, наверное, о том же. О дожде. О том, что раньше он падал сверху вниз и кончался, а теперь висит в воздухе серой взвесью и не кончается никогда, как всё в этом городе, который Восс сам же и отучил заканчиваться.
Он пришёл сюда не один. Он пришёл, потому что его позвали, и потому что голос, который позвал, он знал слишком хорошо, чтобы не прийти.
В руке у Восса была урна. Дешёвая, глиняная, из тех, что продают у крематория по три штуки за скидку. Он держал её обеими руками, бережно, как держат чужого ребёнка, и не помнил, чей это прах внутри, и это было самое страшное — что он, сделавший память товаром, свою собственную растерял по щепотке, вечер за вечером, лицо за лицом.
— Ты пришёл, — сказал Восс, не оборачиваясь. — Я знал, что придёшь ты. Я, кажется, всегда это знал.
Шаги за спиной остановились.
Восс не обернулся. Он смотрел на чёрную воду канала и на два фонаря, дрожащих в ней жёлтыми пятнами, и почему-то ему было спокойно. Он ждал в себе страха и не находил. Находил только огромную, ровную усталость и что-то ещё, чему двадцать лет не мог подобрать имени, а теперь подобрал. Облегчение. Ему было легко, что это кончится, и легко, что кончит именно этот человек, а не какой-нибудь Кот с пустыми глазами по приказу Демьяна. У всего должна быть симметрия. Кто начал — тот и закроет.
— Помнишь, я тебе говорил, — сказал Восс тихо, — правило одно. Смотри на то, что есть, а не на то, что хочется. Даже когда невыносимо. Особенно когда невыносимо.
Тишина за спиной была живая, тёплая. Восс чувствовал её кожей, эту знакомую тишину, — так молчал только один человек на свете, вежливо и внимательно, дослушивая до конца даже то, чего не хотел слышать.
— Ты был лучшим из всех, кто прошёл через мои руки, — сказал Восс. — Я не говорил тебе. Тебе нельзя, ты бы зазнался. — Он усмехнулся сухими губами. — Теперь можно. Теперь зазнавайся сколько хочешь.
Он услышал, как позади щёлкнул металл. Негромко, аккуратно, без злобы — так же вежливо, как всё, что делал этот человек своими тихими руками.
Восс закрыл глаза.
Ему хотелось напоследок вспомнить что-нибудь хорошее — жену, или лабораторию, где горел свет всю ночь, или тот настоящий дождь. Он потянулся памятью в прошлое, как тянутся в тёмной комнате к выключателю, — и рука прошла сквозь пустоту. Там ничего не было. Он всё истратил. Он выкурил свою жизнь по вечерам, вернул её себе столько раз, что стёр насовсем, и теперь, в последнюю минуту, когда память была нужнее всего, у него не осталось ни одного целого воспоминания. Только край. Только паркет какого-то бала, который был не его. Только чужая женщина, поющая на кухне.
