Глава 1
Меня изгнали в дождливый октябрьский вечер.
Я помню, как декан Теодорих стоял в дверях университетской библиотеки, его пухлое лицо было красным от праведного гнева. За его спиной толпились другие магистры – Бернард, Вильгельм, даже старый Ансельм, который когда-то называл меня своим лучшим учеником. Их лица были одинаковыми, застывшими масками осуждения.
– Эразм Корвус, – произнёс Теодорих, и каждое слово капало ядом, – ты обвиняешься в ереси, богохульстве и осквернении священных текстов. Твои эксперименты с трансмутацией души противоречат учению Церкви. Твоё место здесь больше не предусмотрено.
Я стоял перед ними в промокшем плаще, сжимая кожаный портфель с записями. Тридцать пять лет жизни, пятнадцать из которых я посвятил этому храму знания, и всё заканчивалось так – под дождём, среди обвинений невежд.
– Магистр Теодорих, – я попытался сохранить спокойствие в голосе, – мои исследования абсолютно обоснованы. Я лишь следовал по стопам великих алхимиков прошлого. Альберт Великий, Роджер Бэкон, они тоже…
– Они были благочестивыми мужами! – перебил меня Вильгельм. Его острый нос задрался вверх, словно он учуял дурной запах. – А ты… ты пытался взвесить душу, Эразм! Ты расчленял трупы, пытаясь найти вместилище духа! Это мерзость!
– Это наука, – ответил я холодно. – Разница лишь в том, что вы боитесь истины.
Теодорих побагровел ещё сильнее.
– Убирайся. Сейчас же. И будь благодарен, что мы не передали тебя инквизиции. Бернард настаивал именно на этом.
Бернард. Конечно. Я повернулся к нему – худощавый, с впалыми щеками и горящими глазами фанатика. Два года назад я опубликовал трактат о природе элементов, который опровергал его жалкие теории. Он не простил. Никогда не прощал.
Я мог бы спорить. Мог бы упасть на колени, молить о прощении, отречься от своих работ. Но я посмотрел на этих людей – посредственности, трусы, цепляющиеся за догмы, – и понял, что не хочу их прощения.
– Прекрасно, – сказал я. – Оставайтесь в своём болоте невежества. Однажды мир узнает истину. И тогда ваши имена будут забыты, а моё…
– Твоё имя станет проклятием, – прошипел Бернард. – Иди, еретик.
Я развернулся и пошёл прочь. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь с чем-то горячим на щеках. Я не плакал. Не мог плакать. Слёзы были для тех, кто ещё надеялся на справедливость этого мира.
Я потерял эту надежду три года назад, когда чума забрала Элеонору.
Элеонора. Даже сейчас, спустя годы, её имя причиняет боль. Она была дочерью аптекаря, черноволосой и зеленоглазой, с улыбкой, которая согревала холодные зимние вечера. Мы должны были пожениться весной. Я уже снял небольшой дом на окраине города, представлял, как мы будем жить там – я за своими книгами и колбами, она за вышиванием у окна.
