Штат Висконсин, Северная Америка. 2013 год, 22 января.
Голос из приёмника был слишком бодрым для такого часа.
«Сегодняшний день подарит нам спокойную, тёплую погоду. В северной части страны осадков не ожидается. Температура ночью — минус двадцать пять градусов по Цельсию, днём — минус двадцать. Спасибо за внимание. Будьте счастливы. Сорок пятая станция желает вам крепкого здоровья и не забывайте одеваться теплее!»
Алан сидел в единственном мягком кресле комнаты №6 отеля «Скай Ски Хостел» и смотрел на приёмник так, будто тот только что оскорбил его мать. Он не любил этот голос — приторно-сладкий, как дешёвый сироп, которым поливают блины в придорожных закусочных. Не любил слово «подарит» — погода не может ничего дарить, она просто есть. Не любил «минус двадцать пять» и «минус двадцать» — какая, к чёрту, разница, если за окном всё равно белое безмолвие, которое тянется до самого горизонта и, кажется, дальше, до самого края земли, где небо смыкается со снегом и уже невозможно понять, где заканчивается одно и начинается другое.
«Эту чушь я больше не могу слушать», — подумал Алан, хотя знал, что будет слушать. Он всегда слушал. Приёмник был единственным голосом из мира, который остался там, за сугробами, за лесами, за сотнями миль замёрзших дорог. Иногда ему казалось, что если выключить приёмник, то внешний мир перестанет существовать вовсе — растворится, как утренний туман, оставив только отель, снег и его самого, сидящего в кресле с чашкой давно остывшего кофе.
Он переключил канал.
«— Желаете новые волосы?! Длинные и густые, даже в такую суровую погоду...»
Щелчок.
«— Новая зубная паста поможет избавиться от трещин на эмали зубов, даже при минус сорока градусах! Не жди!»
Щелчок.
«— Позвони прямо сейчас, и ты получишь нашу замечательную пуховую куртку...»
Алан резко нажал на кнопку, и голос оборвался. В комнате стало тихо. Тишина здесь была особенной — не пустой, а наполненной. Она имела плотность, текстуру. В ней слышалось, как где-то глубоко под полом гудит генератор, как ветер облизывает стены снаружи, как снежинки ударяются о стекло и тают, превращаясь в капли, которые медленно ползут вниз, оставляя за собой мутные дорожки. Алан знал эти звуки. Он слышал их каждый день вот уже три года. Они стали его музыкой, его радио, его голосами из того мира, который он теперь называл домом.
Он откинулся на спинку кресла. Кожа под ним была старая, потрескавшаяся, но мягкая — она запомнила форму его тела, облегала его, как перчатка. Справа, на расстоянии вытянутой руки, стоял письменный стол.
