«Когда дело касается пути воина, одиночество – это его доспех. Но когда встречаются два одиночества, их тени сплетаются туже узлов на рукояти меча».
Стук деревянных сандалий оглушал сад. Шелковый ремешок на них до боли врезался в натертую кожу, а белый таби уже окрасился красным. Так сильно служанка спешила через всю деревню, чтобы сообщить о важной новости. Огибая додзё, минуя сад с зацветающими сакурами и по щиколотку утопая в мокрой от росы траве, она достигла порога дзёнина.
– Кто такая? – остановили тётку стражники, грубо схватив за плечи.
– Пустите! – ответила той же грубостью запыхавшаяся женщина. Пряди ее прически вымокли от пота и непослушно выбились, чуть прикрывая лицо. – Пустите, сказала! – дернулась она. – Я одна из повивальных! Голов захотели лишиться, щенки?
Цепкие пальцы стражников на жилистых плечах хмурой тетки ослабли. Одарив опасным взглядом двоих крепких мужчин, она шершаво прошипела им в спину:
– Мальчишки. Давно ль вас из пеленок мне доставать приходилось?!
Во дворце, впрочем, как и во всех владениях дзёнина, в такое время свет и даже малейший его намек был непозволительной роскошью, но в этой темноте повивальная без труда нашла место, чтоб разуться и тихо прошла в Хрустальную залу – самую выбеленную комнату во дворце. Отблеск гладкого зеркального мрамора на полу и стенах позволил увидеть очертание человека и тяжелый серый дым из его длинной трубки, который густо стелился по полу. Служанка низко поклонилась, что осталось для дзёнина незамеченным, и, вступив за порог зала, опустилась на татами.
– Явилась… – Переминаясь на плоской подушке, что скользила под коленями, он втянул глубже тошнотворный дымок. – Ну. Говори. Не только же ты пол сюда марать пришла, – добавил он, повернув голову, отчего повивальная, подобно подбитой собачонке, схватилась за ногу, из которой давно сочилась кровь.
– Прощения просим, господин.
– А… – брезгливо отмахнулся мужчина, и служанка затихла. – Она выжила?
– Мертва.
Недолгое молчание, раскалившийся на конце мундштука уголек, затем смолянистый выдох – и дзёнин в светлом полураспахнутом кимоно медленно поднялся на ноги, крепко сжимая кулак. Он был явно нетрезв. О том говорили плотный перегар и открытый кувшин рисового спирта на низком столике.
– Так и знал, – стиснул зубы мужчина. Он пытался скрыть свое состояние, встав на ноги более чем решительно. – Значит, превозмогая боль и вытерпев все мучения, она напоследок подарила мне сына. Наследника… – утешил себя он.
Повивальная прикусила язык, громко сглотнув.
– Ч-что? – фыркнул дзёнин, ожидать от которого за дурные вести сейчас можно было чего угодно. Повивальная сжалась. – Хочешь сказать, я был бессилен тогда и смог сотворить только девчонку?! – прохрипел он.
