«Человек пишет не потому, что ему есть что сказать, а потому, что не может молчать. Машина молчать умеет — и всё-таки говорит».
— из ранней книги Глеба Ш., ныне не переиздающейся
I
К сорока трём годам Глеб Ш. остался чуть ли не последним человеком, который ещё понимал разницу между «написать» и «сгенерировать».
Разница была не в качестве. Сгенерированное было лучше — чуть ли не с любой точки зрения, какую он мог придумать. Машина держала в памяти всю мировую литературу и умела комбинировать её элементы с той непринуждённостью, с какой птица комбинирует воздушные потоки, — не думая, не выбирая, просто делая то, для чего создана. Текст в меру гениального человека рядом с машинным выглядел так, как выглядит любительский рисунок углём рядом с голограммой: трогательно и неловко.
Но была одна деталь. Мелкая. Почти незаметная.
Когда Глеб читал машинный текст, любой, даже самый совершенный, он не слышал в нём голоса. Точнее, он слышал голос, но не мог сказать чей. Голос был убедительный, живой, тёплый; он мог быть похож на Чехова, на Набокова, на позднего Толстого — но он был ничьим. Это голос всех и никого. Среднее арифметическое всех интонаций, когда-либо звучавших в литературе. Идеальное эхо без источника звука.
Человеческий голос устроен иначе: он всегда ломается. Срывается на высоких нотах. Даёт петуха. Повторяется. Говорит «очень» дважды в одном абзаце, потому что забыл, что уже сказал. И именно эти дефекты — то, за что машина подсвечивает слова красным и предлагает исправить, — были для Глеба единственным доказательством того, что текст написан не никем. Как трещинка на старом фарфоре подтверждает подлинность, как родинка на щеке подтверждает, что перед тобой живой человек, а не кукла.
Стиль — это ограничение. Это то, что ты не можешь не сделать, что ты делаешь даже тогда, когда пытаешься сделать иначе. То, что Монтень называл «формой хозяина» — отпечатком личности, который остаётся на всём, к чему она прикасается.
Глеб говорил себе это каждый вечер, как молитву. А потом открывал машину и позволял ей написать за него следующий абзац.
II
Компромисс, на котором стояла его жизнь, был постыден в своей аккуратности.
Он не был чистым отказником. Чистый отказник — фигура героическая, почти святая: человек, который пишет от руки, шариковой ручкой, в тетради, как в двадцатом веке, и не позволяет машине исправить даже запятую. Такие ещё существовали — их было человек пять на весь мир, впрочем, их книги давно уже не печатались, и Глеб как-то завидовал им той завистью, с которой хронический грешник завидует монаху. Он был
