Июнь во Флориане — это время, когда город окончательно сходит с ума от жары и влажности. Океан, который плещется буквально в двух шагах от любого района, не спасает, а наоборот — добавляет в воздух столько соли и воды, что дышать становится тяжело, будто лёгкие заполняются тёплым сиропом. Асфальт на набережных плавится, оставляя следы от каблуков и шин, пальмы, высаженные вдоль главных проспектов, стоят поникшие, словно стесняются своей неуместной тропической пышности среди бетона и стекла, а местные жители передвигаются короткими перебежками от кондиционера к кондиционеру, проклиная тот день, когда их предки решили основать город именно здесь, а не где-нибудь на севере, где снег и прохлада.
Матвей любил эту жару. Любил её за то, что она делала мир честным и оголённым. В такую погоду невозможно притворяться кем-то, кем ты не являешься. Ты либо обливаешься потом, страдаешь и мечтаешь о холодном душе, либо принимаешь этот зной как часть себя, как ритм, в котором бьётся сердце города. Он шёл через образовательный городок Флорианского университета, огромного комплекса из стекла, бетона и зелени, раскинувшегося на холмах над океаном, и чувствовал, как футболка прилипает к спине, а солёный ветер с залива путается в волосах. В одной руке он держал потрёпанный рюкзак с ноутбуком и конспектами, в другой — пластиковую бутылку с водой, уже третью за сегодня.
Он учился на втором курсе исторического факультета, и тема его курсовой звучала так, будто её придумал какой-то романтик-неудачник, который слишком много читал сказок в детстве: «Образ водных духов в фольклоре прибрежных народов и его отражение в городской мифологии Флорианы XIX—XXI веков». Научный руководитель, профессор Аркадий Семёнович Воронов, сухонький старичок с бородой, на последней консультации заявил, поправляя очки в тонкой золотой оправе: «Матвей, голубчик, вы выбрали прекрасную тему. Вода вокруг нас повсюду. Океан, залив, каналы, фонтаны. Флориана стоит на воде, как Венеция, только с небоскрёбами. Ищите, наблюдайте, впитывайте. Мифы не умирают, они просто прячутся под слоем асфальта и хлорки. Умейте видеть».
Матвей тогда хмыкнул про себя, но совет запомнил. Он вообще много что запоминал из того, что говорил профессор, даже если это звучало как бред. И теперь, проходя мимо очередного фонтана — а их во Флориане было немерено, от мраморных чаш на центральных площадях до скромных питьевых фонтанчиков в парках, — он всматривался в воду с таким вниманием, будто ожидал, что оттуда вот-вот высунется русалка и помашет ему перепончатой рукой. Он, конечно, не верил в русалок. Ему было двадцать два, он был взрослым, рациональным человеком, который умел отличать научные факты от бабушкиных сказок. Но в том, что вода во Флориане обладала каким-то особым, почти мистическим характером, он уже убедился. Она была повсюду — в старых коллекторах под городом, куда не ступала нога человека десятилетиями, в тёмной глади залива, в подземных речушках, закованных в бетонные трубы, в бесконечных каналах, прорезающих старый город. Иногда, глядя на эту воду, Матвей ловил себя на странном, щекочущем нервы ощущении: она смотрит на него в ответ. Не угрожающе, нет — скорее с любопытством, как зверь, который ещё не решил, друг ты ему или добыча.
