Дым от сгоревшей брачной постели еще стелился по мраморным залам, а смех уже катился эхом по золотым сводам Олимпа.
«О, смотрите-ка! Сам супружник-кузнец наконец поймал свою блудливую муху в медную сеть!» – громыхающий хохот Диониса сливался с мелодичным, ядовитым хихиканьем нимф.
«Не муху, дорогой, а двух голубков! И таких воинственных!» – парировала чья-то насмешка.
Афродита шла по бесконечному коридору, и каждое слово впивалось в спину, как тонкая игла. Она не прятала лица. Зачем? Ее щеки горели не от стыда, а от ярости. Бешеной, кипящей, унизительной. Гефест поймал их. Поймал! Со всеми потрохами, с потной кожей Ареса, с ее растрепанными золотыми волосами, запутавшимися в звеньях той проклятой, невидимой сети, что он выковал с таким коварным мастерством.
Он не ударил. Не проклял. Он… позвал гостей.
Представьте! Вывести связанных, нагих любовников на всеобщее обозрение перед лицом всех олимпийцев! Зевс хохотал до слез, утирая бороду. Гера смотрела со своим вечным, ледяным удовлетворением. А Арес… могучий, глупый Арес, ревел как раненый бык, вырываясь из сияющих пут, и только сильнее запутывался, его ярость делала их обоих еще более жалкими.
«Ты думала, я не знаю?» – голос Гефеста был тихим, но он перекрыл весь хохот. Он стоял перед ней, кривой, могучий, с лицом, обезображенным трудом и обидой. «Ты думала, твоя красота дает тебе право вытирать о меня ноги? Я – твой муж. И ты – мой позор».
«Твой позор? – выдохнула она, и голос сорвался в презрительное шипение. – Ты – моя клетка, кузнец. Твоя наковальня, твой дым, твое вечное ковыляние! Ты думаешь, эта сеть что-то изменит? Ты поймал тела. Души тебе не поймать никогда».
Гефест хмыкнул, и в его единственном живом глазу мелькнуло что-то опасное. «Мне не нужны ваши души. Мне нужна расплата. И отец наш согласен».
Зевс, все еще давясь от смеха, махнул рукой. «На сей раз, дочь, ты перешла все границы. Даже для тебя. Изыди. Пока я не передумал и не бросил тебя в Тартар вместе с этим тупоголовым любовничком. Ищи успокоения там, где нас нет. И не возвращайся, пока страсти не остынут».
«Они не остынут никогда!» – крикнула Арес, но его уже тащили прочь стражники, а его крик потонул в новом взрыве хохота.
Афродита вышла. Не ушла – вышла. С гордо поднятой головой, чувствуя, как взгляды жгут ее обнаженные плечи. Она слышала шепотки:
«Вечная потаскуха…»
«Думает, все ей позволено…»
«Гефест слишком добр, надо было пригвоздить к той же наковальне…»
Она мчалась прочь от Олимпа, от этого оплота лицемерия. Вниз, к морю, которое когда-то ее породило. Соленый ветер хлестал ее лицо, но не мог смыть жгучее унижение. Ей нужно было место, где нет этих глаз. Нет этих усмешек. Где нет вообще никого. Где можно перестать быть Афродитой, богиней любви и скандалов, и на миг стать просто… пеной. Тишиной.
