Таверна «Под орлом», Нюрнберг, 1660 год
Антуан Деламбер ждал этого дня очень долго.
Сперва он нашёл слепого трубача на рыночной площади. Тот сидел на обломке колонны и крутил в пальцах медную монету.
– Ищи за восточными воротами, — сказал трубач и больше не проронил ни слова.
Потом Деламбер наткнулся на старого маркитанта. Торговец гнилым сукном и заплесневелыми сухарями указал на таверну.
– Там, — сказал он и сплюнул сквозь зубы. — Но он мрачный как хвост Люцифера. Его побаиваются.
Потом — хозяин дома. Низкий, лысый, с лицом, изрытым оспой. Он махнул рукой в угол.
– Вон, сидит. Пьёт. Уже третий год.
Деламбер посмотрел туда.
Старик сидел за деревянным столом, повернувшись к стене. Левую руку держал под столом — позже Деламбер увидит, что на ней не хватает двух пальцев. Правая лежала на столе. Крупная, с распухшими суставами, въевшимся в кожу серебряным кольцом. Лицо его пересекали шрамы: один через правую бровь, другой по скуле, наискось, от уха до угла губ.
Ему было под семьдесят, может старше, но плечи ещё держали некогда богатырскую осанку. На нём был старый кожаный колет, перешитый из военного мундира, и стоптанные сапоги, которые помнили ещё Тридцатилетнюю войну.
Деламбер подсел. Заказал две кружки эля — двойную порцию и закуски к нему из солёных овощей. Старик не повернулся, но кружку взял. Пальцы у него были тёмные, въевшаяся в кожу пороховая гарь не отмывалась уже десятилетиями.
– Ты не здешний, — сказал он глухо. — Франк?
– Из Парижа, — ответил Деламбер.
– Из Парижа..., — старик прислушался к произношению собеседника, будто что-то в нём ему показалось то ли странным, то ли знакомым.
– Я служащий «La Gazette», самой влиятельной газеты Франции. Есть идея написать статью о последних ландскнехтах. Вы, сударь, вполне возможно, он самый и есть. Последний ландскнехт.
Старик хмыкнул. Или закашлялся.
– Газета? Это как хроника? «Последний ландскнехт»? Хех... Может быть.
Он назвался Йоханном Грюнвальдом. Родом из Эльзаса. В ландскнехты пошёл мальчишкой — сбежал от дяди, который морил его голодом. Говорил он с трудом, будто слова застревали в горле.
– Спрашивай, что хотел, француз, — сказал он и впервые повернул голову. — Спрашивай, как мы жили. Как убивали. Как умирали.
Он отхлебнул эля. Поставил кружку.
– У меня ещё есть остатки памяти, — добавил он. — Что-то помню в деталях, а что-то – забыл. Лучше бы совсем уже ничего не помнил.
